Другая ветвь - Вун-Сун Еспер
Он ненадолго закрывает горящие веки.
Стоны животных в клетках на бойне.
Зима, полная молчания и смерти. Уши в посылке.
Сань улыбается, хотя от этого становится больно. Возможно, во всем этом все же есть какой-то смысл. Теперь, когда он встретил ее. Будто все случившееся было ценой, которую ему пришлось заплатить.
— Тебя не было, — говорит чей-то голос совсем рядом, словно владелец голоса пристроился у него на груди.
Существо, похожее на тролля, по-прежнему сидит перед ним на корточках. Рука Саня дрожит, когда он протягивает ее, чтобы заставить тролля исчезнуть, но встречает колено. Тролль вполне по-человечески стряхивает его ладонь и спрашивает по-китайски:
— Ты пьян?
Сань слегка поворачивает голову в одну сторону, потом в другую.
— Ты был за пределами Китайского городка.
Хуан Цзюй… Он узнает его голос. Никогда раньше Сань не оставался с врачом наедине. А где же Ци, почему его нет рядом?
Хуан Цзюй словно читает его мысли.
— Ци сейчас у семьи Ма из Шанхая, — говорит он. — Ты уходил, не отпирайся.
— Я хотел посмотреть Копенгаген.
— Держись от этого города подальше. Это опасно.
Сань кивает.
— Кто был твоим гидом?
— Никто, — отвечает он и вспоминает, как Ингеборг сняла шляпу в лодке. Как она слегка наклонила голову, словно хотела защититься от чего-то, но в то же время не сводила с него глаз, медленно развязывая ленту под подбородком.
— Девушка? — спрашивает Хуан Цзюй.
Он что, правда может читать мысли?
Сань видит, как поблескивают в полумраке глаза доктора, но сосредоточивает взгляд выше, на тонкой светлой полоске на лбу. Лицо Хуана похоже на парящую в воздухе маску, а его стянутые в хвост длинные черные волосы сливаются с мраком помещения.
Сань отворачивается и сплевывает на пол.
— В Копенгагене много девушек, — говорит он. — И одна другой уродливее. Они бледные, словно опарыши, не знающие солнечного света. Лица у них пухлые и дряблые, как у свиней.
А глаза! Крошечные бесцветные глазки почти не видны из-за огромных бесформенных носов. Рты слишком большие, словно вспоротое брюхо. Задницы широкие, как у коров. И ходят они так, будто все родились с одной ногой короче, чем другая. Походка тяжелая, неуклюжая, а еще они пыхтят при ходьбе.
Хуан Цзюй смеется. Его смех похож на повторяющийся тонкий визг. Монолог отнял у Саня последние силы, и на лбу выступают капли пота. Смех резко обрывается.
— Можно подумать, ты был мясником, — говорит Хуан Цзюй. — Чем ты там занимался в Кантоне?
«Что он знает?» — пытается сообразить Сань, чувствуя боль в плотно сжатых челюстях.
— Я работал на шелковой фабрике отца, — говорит он. — У него двадцать четыре работника. Моей обязанностью было доставлять товар покупателям.
— Ты помолвлен? — спрашивает Хуан Цзюй.
— Да, мы должны пожениться, когда я вернусь домой, — лжет Сань.
— Шелковая фабрика. Понадобится отрез шелка шире, чем Большой канал, чтобы хватило на одну только филейную часть европейки. — Доктор снова испускает по-детски визгливый смешок.
Сань пытается рассмеяться вместе с ним, но разражается кашлем. Улыбка на лице Хуана исчезает.
— Ты врешь, — говорит он. — А теперь ты еще и болен. Так случается, когда творишь беззаконие и нарушаешь равновесие.
Хуан Цзюй кривится.
— Я позабочусь о том, чтобы ты поправился, — говорит он сердито. — Но помни: ты не сам по себе. Ты представляешь свою нацию. Свой народ.
Рука Хуана — только тень, простирающаяся через комнату, когда он указывает на дверь.
— Там люди, — говорит он. — Они могут тебя убить. Нельзя на них полагаться. Однажды ты будешь валяться в переулке с отрезанной головой. Эти люди бесчестны и нечисты. Ты заболеешь, находясь среди них, и умрешь, если будешь с одним из них. Китай не будет тебя оплакивать, но ты навечно опозоришь свой народ и свою семью. Уважай старших. Уважай тех, кто умнее тебя. Уважай тех, кто более китаец, чем ты.
Сань ощущает на лице горячее дыхание. Он помнит мокрые стопы Ингеборг, прижимающиеся сзади к его пояснице и спине.
— Ты ничтожество, — шипит Хуан Цзюй. — Ничто. Понял?
— Да.
— Да — что?
— Да, Хуан Цзюй сяньшэн.
— Отныне тебе запрещено покидать Китайский городок без моего личного разрешения. Это понятно?
— Да, Хуан Цзюй сяньшэн.
Доктор встает на ноги. У двери он оборачивается.
— Будет неправильно, если я оставлю тебя в сомнениях, — говорит он. — Думаю, ты лгун. Был таким вчера, такой сегодня и будешь таким завтра. Ты врешь всю свою жизнь. Я тебя видел. И то, что я разглядел, мне про тивно.
Хуан Цзюй выходит вон.
Сань прислушивается к своему дыханию. Он дышит с легким присвистом, и все сказанное доктором достигло его ушей слегка искаженным. На фоне размытости звуков и полубре-дового состояния с невероятной силой и яркостью приходит воспоминание.
Лето. Двор за бойней. Они с братом подростки. На лице Чэня нетерпеливая улыбка. Красный от ржавчины насос, камни у колодца, кусты гибискуса. Стрекоза? Сань видит стрекозу так точно, словно та висит в воздухе прямо перед ним, в бараке Китайского городка. Стрекоза садится на плечо Чэня. У нее металлически-зеленое тело, а крылья мерцают серебром и золотом, оранжевым и бирюзовым, словно быстрая река в лучах закатного солнца. Чэнь косится на стрекозу краем глаза и смеется. Сань все еще чувствует укол зависти. Брат просто хохочет и на пробу поводит плечом. Сань знает, что на его месте он сам постарался бы растянуть мгновение как можно дольше. Сядь на него стрекоза, он бы простоял, не двигаясь, остаток дня. Но Чэнь поднимает цинковое ведро — и стрекоза взлетает. Некоторое время она висит в воздухе, словно искрящийся бенгальский огонь, а потом по почти идеальной прямой взмывает к небу, прочь от их двора.
Надевая на голову помятое ведро, Чэнь улыбается. Он говорит что-то, заглушенное цинком, но слышно, что брат смеется. Пять минут назад Сань сомневался, сможет ли нанести удар, к тому же достаточно сильный, но теперь приходит уверенность. Он чувствует вес мясного молотка в правой руке. Замахивается и попадает по ведру острой стороной молотка; удар волнами отдается по руке до самого плеча. Чэнь отклоняется в сторону, шатаясь, делает три шага вбок. Сбивает ведро с головы и прижимает ладони к ушам. И при этом брат хохочет во все горло.
— Больно? — спрашивает Сань.
— Можешь говорить что хочешь, — смеется Чэнь. — Я ничего не слышу.
Он несколько раз поворачивается вокруг собственной оси, словно у него пропало не слух, а зрение.
— Я бы хотел, чтоб ты умер, — говорит Сань.
Чэнь смотрит на него и хохочет со слезами на глазах, и Саню приходится отвести взгляд. На земле валяется ведро. Там, где Сань стукнул, виднеется зазубрина, похожая на темное ущелье. Он поднимает ведро, как что-то очень значительное, как маску, которая, упав, раскрыла некую важную тайну, выпрямляется и делает глубокий вдох. Стоит ему приблизится к бойне, тяжелая сладковатая вонь мяса, крови и тухлятины вытесняет все прочие запахи, но сейчас ему кажется, что он чувствует дыхание моря. На языке ощущается вкус соли.
Держа ведро обоими руками, он поворачивается к брату.
— Что ты только что сказал? — спрашивает Чэнь с мясным молотком в руке.
— Что нужно поторопиться, пока отец не пришел, — отвечает Сань.
— Чего? Что отец пришел? — смеется брат и хлопает себя по левому уху. — Лучше бы тогда закататься в цинк с ног до головы.
Сань кивает и надевает на голову ведро. Он видит собственное тело — от груди и ниже. Шевелит босыми пальцами, словно хочет убедиться, что они его собственные. Ладони чешутся — так хочется закрыть ими уши, но этого как раз делать нельзя. В этом весь смысл. Нужно стоять, вытянув руки по швам. Сань закрывает глаза и напрягается всем телом. Когда он от нетерпения на мгновение открывает глаза, шею сильно дергает назад. Он слышит взрыв и видит, как исчезают из виду собственные ноги. И вот он уже лежит на земле и смотрит в яркое солнечное небо. В голове беспрерывно гудит. Силуэт Чэня склоняется над ним, брат смеется. Сань пытается улыбнуться. «Он говорит что-то обо мне? — мелькает мысль. — Что он думает обо мне?»
