Где я - Тонг Куонг Валери
Теперь вот отвозит меня домой и настаивает: главное, не беспокойтесь, этот день не в счет. Работа — это здоровье. Набирайтесь сил и до завтра.
Думаю, мне повезло. Нет никакой причины, чтобы это кончилось сейчас. И, открыв этот конверт, я не узнаю ни о какой странной болезни. Жюст разрешит все свои недоразумения. Прекратит пить, перестанет позволять другим манипулировать собой. Несмотря на все его усилия, эта последняя работа подрывает его дух, мы поговорим об этом, он и в самом деле заслуживает большего, чем быть просто грузчиком, у него есть опыт, он умен, чувствителен, он найдет себе курсы, выучится и станет выдающимся фотографом, будет делать книжки, которые выставят в витринах прекрасных книжных магазинов. Я докажу ему, что он может поверить в себя и в меня тоже.
Все-таки я жду час или два, прежде чем прочитать бумажку, никогда ведь не знаешь наверняка. Я кладу ее на стол и время от времени бросаю на нее нарочито рассеянный взгляд, сначала издалека, потом подходя все ближе и ближе. Миллиард мурашек бегает по мне, охватывая мое тело от корней волос до пяток. А потом словно вспышка, оглушительный взрыв. Я хватаю листок, подношу к глазам, перечитываю слова и цифры. Это написано черным по белому: результат положительный. И не в какой-нибудь другой графе, а именно в той, которая означает беременна. Беременность, зародыш, ребенок.
Беременна. Да. Нужно время, чтобы усвоить данные, особенно когда ты изначально так плохо запрограммирована. Клетки, младенчество, нежность, кротость. Хотела бы я остаться спокойной, но как? Беременная Аньес: прилагательное, никогда не входившее в мой словарь. Я ложусь, устанавливаю связь: тошнота, усталость. Значит, не все надо валить на Жюста. Хотя… Меня охватывает паника, я не знаю, должна ли я чувствовать себя счастливой или несчастной, катастрофа это или дар небес. В груди жжет, я думаю о Жюсте, о нас, вообще-то, если точно, что такое ребенок?
У меня ребенок от Жюста. Я смотрю на свой живот, глажу его, пытаюсь представить себе существо, свернувшееся калачиком внутри. Это мне скорее противно, приходится урезонить себя, вспомнить, что ребенок формируется из моей собственной плоти.
Ребенок — неужели так и есть?
Сначала я ходила из угла в угол, ограничиваясь определением события на тысячу разных ладов. Потом, поскольку мне хватило немного времени, чтобы развеять туман в своих мыслях, на поверхность вынырнула очевидность: в сущности, эта беременность ниспослана самим провидением. Этот ребенок спасет нас и снова поставит на ноги. С ним Жюст забудет свои жалобы и горечь. Почувствует себя сильным, ответственным. Вспомнит о нашем былом взаимопроникновении. Вспомнит, что вместе мы творили чудеса, и вот доказательство.
Я рассматриваю свое тело с каким-то новым чувством благодарности и нежности. Думаю о смешении цветов, о смешении душ. Я была безмятежно спокойна и решительна. Теперь я знала, что делать.
Надела подаренные Жюстом туфли. Надела пальто, взяла сумочку и отправилась на склад. Он был расположен в промышленной зоне, неподалеку от нас: огромная квадратная коробка из цинка и бетона. Бригадир оказался неприятным на вид типом, место серым, холодным, запыленным: я решила, что Жюст настоящий герой, если смог вытерпеть тут так долго.
Я спросила: можно с ним поговорить минутку? Не будете ли вы так добры, неотложное дело, очень важная новость.
Бригадир был не один. С ним были и другие люди, перетаскивавшие ящики. Они ехидно смотрели на меня: так вы не в курсе? Я растерялась. В курсе чего, несчастного случая? Или проблем с хозяином?
— Ну, этих проблем больше не будет, — возразил бригадир. — Хозяин был очень доволен, что он свинтил отсюда. Вечно на все жаловался, стакнулся с худшими горлопанами и больше требовал чего-нибудь, чем грузы развозил. Нет уж, тут о нем и в самом деле никто не пожалеет.
Я начала улавливать, что он хочет сказать. Они сообщили мне подробности. Три недели назад Жюст явился с торжествующим видом и, потрясая бумажкой, заявил: «Я увольняюсь! Вот мое заявление вместе с презрением. Счастливо оставаться!»
Судя по тому, что он поведал одному из грузчиков, его снова взяли на радио, где раньше работал. Место другое, но в той же команде, при одном очень известном типе, ведущем радиопередачи. Как же его зовут, того усатого парня, у которого язык так ловко подвешен?
Абель. Его зовут Абель. Они вновь нашли друг друга. Вновь увиделись, наверняка после той ночи в клубе. Чья тут вина? Его расписание, о котором он якобы договорился, занятия боксом и красные глаза: разумеется, больнее всего то, что он ничего мне не сказал. Просто выбросил из своих планов. Он? Или Абель?
Наверняка Абель предупредил Жюста: никогда больше не хочу слышать об этой девице, никогда. Не хочу больше ее видеть. Если остаешься с ней, дело твое, но тогда не хочу больше слышать и о тебе тоже. Заберешь свои манатки, сменишь работу и чао. Выбрать, старина, значит от чего-то отказаться.
Что он еще сказал?
Что такого наболтал Жюсту, что довел его до такого состояния?
Это месть Абеля и моя вина. Я открыла ящик Пандоры. Захотела вернуться туда, в ту красную пропасть. Жюст предчувствовал, что это добром не кончится, и сопротивлялся. А я настаивала. Сама подожгла фитиль.
Абель: возвращение на радио, возвращение к исходной точке. Абель, убийца замедленного действия. Я могла бы все понять, все принять. Но Жюсту не хватило доверия. Или я уже не входила в его планы. Возможно ли такое? Он возвращался вечером, глаза блестели, а я ничего не подозревала, и вот сегодня я здесь, в этом холодном месте, в своих прекрасных туфельках, испачканных грязной землей, должно быть, я кажусь патетичной, потому что эти три типа жутко мне сочувствуют, предлагают свою помощь, стакан воды, сигарету, всякую ерунду, может, монетки, чтобы сделать звонок?
Я ухожу, двигаясь как автомат. Слабая тошнота скромно напоминает мне, зачем я сюда явилась. Чтобы отыскать Жюста, поговорить с ним. Я все могу принять, потому что мы любим друг друга. Все могу объяснить. Он будет работать на радио, будет работать со своей важной шишкой, а я спрячусь, никто ничего о нас не узнает, ему не придется ни от чего отказываться. Что он скажет, на то я и соглашусь, потому что погибну без него. Без Жюста не будет никакой новой Аньес. Никакой надежды, никакого стертого прошлого. Если надо, я спрячусь, мы заключим нерушимый союз, я буду твоей Мамочкой, Жюст, и в моем животе будет расти твой тайный ребенок.
Несмотря на дрожь в ногах, мне требуется не так уж много времени, чтобы добраться до радиостудии. Я проходила этим путем всего один раз, но в моей голове маршрут навсегда остался размеченным вехами. Чувствую, как слезы текут ручьями, я не хочу плакать, кто сказал, что я несчастна? Я иду сообщить Жюсту важную новость, правда, он оказался не там, где я ожидала, ну и что, какая разница?
Девицы у стойки приема не колеблются. Жюст? Они прекрасно знают, где он. «Надо пройти по коридору, там дверь, в самом конце, подождите, мы предупредим. Я пытаюсь договориться: это сюрприз, пожалуйста, не говорите ему ничего. Но девицы ничего и слышать не хотят. Правила на этот счет категоричны: о посетителях надлежит докладывать, будь то сюрприз или нет. Одна из них звонит по телефону, потом указывает мне на диван в холле у входа.
— Подождите там, мадемуазель.
Громкоговорители передают программу напрямую. Сплошь идиотские шуточки, лживая реклама, пошлая музыка. Мне эта радиостанция не нравится — настолько же заурядная, насколько Жюст особенный: она его не достойна. Я прижимаю пальто к груди, странно, у девиц за стойкой глубокие декольте, похоже, что им жарко, а я как ледышка.
Наконец в холле появляется Жюст. У него суровое, раздраженное лицо, он выглядит таким могучим, что мое тело съеживается.
— Что ты тут делаешь? — бросает он, следя за коридором краем глаза.
Он говорит так тихо, что я едва его слышу. Каким будет наш ребенок? Светлокожим, темнокожим? Будут ли у него такие же темные глаза? Такой же низкий голос?
