Ковчег Иоффа - Шунина Наталья
В таком духе она говорила очень долго.
Я нашел место для ночевки, чтоб привести ее в чувства и отдохнуть. Гостиница была так себе, но отрадно, что в номере ничем не пахло, словно весь текстиль прошел санобработку. Вера тут же легла. Я присел рядом с ней. Вяло, без сил, мы пытались продолжить начатый с ней еще утром разговор. Я держал ее руку, увитую кожаными браслетами. Узкая, с тонкими пальцами, почти детская ручка вызывала у меня и умиление, и жалость, и страх. Страх, что могу лишиться этой хрупкости, так необходимой для моего счастья.
Мы договорились: она скажет Марленовичу, что документы у меня выкрали, что со мной отношения разладились, а мы снова встретимся через месяц в какой-нибудь точке земного шара. И, может, станет немного яснее, что нам делать с нашими странными, искренними в порывах, но полными фальши в отсутствии потрясений отношениями.
На рассвете я встал, чтобы вернуться с бутлегерами на остров, так как навигация была закрыта. Помню, что были такие скрежещущие звуками сумерки, что мне казалось, если сосредоточиться на них неосмотрительно и чуть дольше мгновения, то на теле проявятся ссадины.
Я бросил взгляд на кровать. Из-под одеяла в старомодном цветочном пододеяльнике выглядывала холеная розовая пяточка. Невозможно передать, как пронзительно я ощущал Веру в этом захудалом пространстве, точно мне дали чашу и я испил. И красота, и горечь теперь медленно растекались по венам.
Я написал ей записку: «Люблю, как никогда не любил…», бросил последний взгляд и вышел.
Белое море штормило. Катер качало. Помимо меня и бутылок, в каюте было еще двое мужчин. Сильно пахло соляркой и перегаром.
Мне стало совсем дурно, я выполз на палубу. Меня вырвало едким желудочным соком, и сознание чуть-чуть прояснилось. Вдали виднелся туманный архипелаг, поднимались гребни, белела пена, слышался тревожный крик чайки… Я думал не столько о наших взаимоотношениях с Верой, сколько о темных коридорах психики.
Наверное, никогда не было Веры да Ивана. Был Иван и Иван. Была Вера и Вера. Эти догадки, открывшиеся в момент соединения соленого ветра, желудочного сока и крика чайки, многое объясняли уму, но не совсем убеждали сердце.
Глава 6
Признаться, у игумена я появился только на третий день по возвращении. Два дня мне потребовалось на то, чтобы прийти в себя после встречи с Верой и шторма. Мне хотелось проверить «инсайт», открывшийся мне на катере, и понять, имею ли я, в конце концов, право передать тайну, не посчитаю ли себя ничтожным, распрощавшись с «великим бременем».
Игумен сидел с закрытыми глазами в Прядильной башне. На раскладном столике перед ним лежала сланцевая пила, которую нашли на острове Муксун рыболовы. Меня совсем не удивило, что игумен застыл над ней — если бы мне принесли такую вещицу, я бы тоже захотел всмотреться в послание из древности, отрешившись от суеты. Закрытые глаза игумена были свидетельством, что всматривался в вещь он внутренним взором.
Через пару минут после меня в башню вошел мужчина средних лет, подал игумену бумагу для подписи, взял ее и пилу, завернутую в кусок парусины, и вышел.
— Какие находки ты мне принес, Иван? — спросил игумен.
Он встал из-за раскладного столика, непреднамеренно качнув его, и показал мне знаком идти за ним. Мы вышли в пустую галерею, по которой могли бы идти колесницы. Сквозь бойницы я ловил блестящие фрагменты — лоскутки Белого моря. Неужели есть слова, чтобы рассказать о подобном?!
— Нет! — взволновался я. — Я так не могу! Не могу говорить на ходу при таком солнце! Да и народ всюду! — Хотя народа не было. — Подождите.
Игумен остановился, и более всего кольнул меня его вид, в котором были и титаническая усталость, и сострадание. Но в горле пересохло. Я просто сбросил рюкзак, достал документы и передал ему дрожащей рукой.
— Я хочу услышать твои пояснения, — строго сказал игумен.
— Здесь… Здесь написано… прочтите… мм…
— Говори! — Голос звучал требовательно, звонко, как будто из алюминиевого ведра. Нет, не из колодца, а именно из ведра. Бездонного метафизического алюминиевого ведра… Черт, я спятил…
— Это доказательство существования программ по уничтожению части человечества для сохранения планеты! — наконец выпалил я как-то по-заученному, кажется, устав больше от навязчивости образа ведра, чем подчинившись воле игумена.
— К сожалению, поздно, — вздохнул игумен и придержал меня под локоть. — Пойдем, пройдемся.
— Что поздно? Не понимаю? — Я оглядывался по сторонам, меня стало мучить ощущение, что нас подслушивают, более того, за нами следят и вот-вот пустят нам по пуле в лоб.
— Проделана огромная предварительная работа. Я прочту, конечно. Но даже если это окажется истинным… Сам источник дискредитирован, понимаешь?
— Это на девяносто девять процентов подлинный документ! — возмущенно прошептал я.
— В том-то и суть, Ваня, — продолжал игумен, ничуть не понижая голоса и не поддаваясь моей панике быть услышанным. — Обилие фальсификаций, в том числе подобных этому подлинному документу, заставит усомниться в его подлинности. В Средневековье фальсификации использовали, чтоб утвердить доверие к чему-то, к автору или какой-то истине. Современные фальсификации направлены совершенно на другое! Им не нужно ложное мнение! Им нужно уничтожение самой возможности мнения. Их запускают с целью, с целью, понимаешь, чтоб их раскрыли в качестве подделки. Они служат разрушению убеждений, окончательному неверию ни во что. Ты мне передал документ. Я подумаю. Я скажу тебе. Но ты должен понять главное — он есть, и его нет. Чем более он подлинный, тем больше шансов, что он будет объявлен подделкой.
— Такие мысли не приходили мне в голову. — Я, признаться, поразился дальнозоркости игумена.
— Это очень странная война. Ты даже не сразу можешь понять, на чьей стороне воюешь, против Бога или против Дьявола.
Он бросил эти слова. Да, он именно их швырнул мне как ответную бомбу, так что я даже мог услышать тиканье: «Пи-пи-пи», «ты не знаешь, против Бога или против Дьявола, не знаешь, не знаешь». «Хитрец! Душепрозорливец! Ты, ты знаешь, против кого, но не хочешь мне помочь!» — завопил я внутри. И теперь алюминиевое ведро, то страшно-абсурдное, с привкусом жести ведро накрыло меня. Я стоял в нем и молчал. Потому что, если что-то произнести в таком ведре… Короче, я знал, что надо молчать.
Игумен же пошел быстрее, даже не оборачиваясь посмотреть, почему я отстал, точно знал о ведре и воздействии этих слов. А я так и стоял. Потом зачем-то (видимо, чтобы поддаться освобождающему и душеспасительному эффекту открывающей перспективы) прилип к бойнице и смотрел на море, не понимая еще пока ничего. После вспышки мною овладело безмыслие.
Вечером я рассчитался с хозяйкой жилья и двинулся на материк. Надо сказать, первое время у меня сохранялось ощущение ведра. Но в нем уже не было ничего устрашающего. Это было уже обычное ведро, пластиковое, рублей за тридцать пять, купленное у завитой мелким бесом, ярко накрашенной и сердитой продавщицы.
Трансформация от «хранителя ценности» до обычного человека проходила в полном отупении. Как будто для компенсации перегиба нужно было из меня сделать не просто обычного человека, но какое-то бревно.
Я обнаружил такую дилемму: Абдурахманович передал мне материалы вместе с банковской карточкой, я же передал эту бомбу даром. Но произошло так не по моему коварному расчёту, а потому, что на острове я привык довольствоваться настолько малым, настолько углубился в «глобальную проблему», что вообще забыл о существовании каких-то больших сумм у меня на карте.
Должен ли я их вернуть Абдурахмановичу или жертвовать игумену? Это была какая-то этическая головоломка. В итоге я решил вернуть добро туда, откуда оно пришло… Я купил билеты на самолет в Казахстан и позвонил своему дарителю. Тогда я и узнал о его смерти, произошедшей той самой ночью, когда мы были вместе с Верой. Даниил Абдурахманович умер… На бортах двух самолетов я никак не мог поверить, что это так.
