Стокгольмский синдром - Гор Стэсс
Ей показалось, что в квартире слишком холодно, но додумать эту мысль Майя толком не успела. В конечном итоге, это не имело никакого значения в момент, когда ее вполне разумной длины узкая юбка превратилась в широкий пояс под уверенными пальцами мужчины, так непохожего на…
К черту, Майя. Оставь. Просто позволь этому быть. Ты для него такая же неожиданность, как и он — для тебя. Возможно, наутро ни тебе, ни ему не будет стыдно за то нетерпение, с которым вы вцепились друг в друга здесь, в полутемной прихожей.
Роняя безделушки с твоего удобного по-шведски, ни разу не густавианского комода.
Кусаясь и щипаясь, проваливаясь в поцелуи, длиной в затяжной нырок, отнимающий дыхание.
Мир вокруг отошел на второй план, отступая за оклеенные дешевыми обоями стены, оставляя только поставленные на паузу мысли и душеспасительное дыхание рот в рот, практиковать которое им обоим нравилось все больше.
Притормозив, Микке стянул футболку одним движением, отбрасывая ее прочь и позволяя Майе пройтись губами по его груди — от плеча к плечу. Поймав ее за подбородок, он заставил ее отвлечься от этого увлекательнейшего занятия, вынуждая посмотреть себе в глаза.
— Что? — спросила девушка, прикусывая губу, чтобы спрятать улыбку.
— Ничего, — ответил он глухо, всматриваясь в ее лицо, пытаясь запомнить этот ее рассредоточенный взгляд, затуманенный эмоциями.
Обжигающе незнакомый. И неукротимо притягивающий именно этим.
Что знали они друг о друге? Роли? Места в пыльной коробке жизни? Имена и фамилии как тропинки, ведущие в никуда — на поля асфоделей, населенные мертвыми предками, среди которых, как им обоим теперь вот хотелось бы верить, был и тот самый — общий. Которому можно вменить свое сегодняшнее безумие и его же назначить козлом отпущения за все и сразу, просто давая волю себе, своим мыслям, намерениям и желаниям.
Ни добавив ни звука к уже сказанному, Марс притянул Майю к себе, зарываясь лицом в ее волосы, впиваясь пальцами в ее горячую кожу под шелковой блузой. Нащупывая застежки привычным маршрутом и вынимая заветные цепкие крючки из уютных петелек.
Один за одним.
Одно неловко-нетерпеливое движение — и перламутровые пуговицы, пружиня, запрыгали по полу. Секундная пауза, чтобы оценить масштабы бедствия: рассмеявшись, Майя уронила пару темных локонов на лицо, быстро и решительно дорывая остатки.
— Забудь, ладно? Это просто одежда… — выдохнула она ему в губы, подаваясь навстречу, оказываясь лицом к лицу с ним, продавливая полупридуманное ими сходство по-максимуму.
Темноволосая.
С едва прикрытой длинными прядями грудью.
С ехидной усмешечкой, за которой было невозможно хоть что-то прочесть.
Микаэль успел в очередной раз подумать о том, насколько все это по Фрейду, прежде чем они едва не столкнулись зубами в очередном клинче.
— Трахаться… — фыркнув, Марс отвернулся, но только чтобы дух перевести. — Трахаться у стены в прихожей это слишком по-американски. Как и есть на ходу. Не находишь?
— Есть такое, — согласилась Майя, чуть повисая на его плечах и тут же чувствуя, как он удерживает ее, притягивая обратно.
— И чего же ты хочешь?
— Эмм… — протянул он, будто давая ей возможность тактильно оценить масштабы бедствия, скрестив лодыжки у него за спиной и взлетая под самую низко подвешенную лампу, теряя остатки осторожности. — Тебя? Нет? Может, ты расскажешь мне, где здесь спальня или хотя бы… Диван?
— Домашний мальчик, — ласково отозвалась Майя, потрепав его по щеке и тут же целуя в уголок рта, ловя выдох и прижимаясь лбом к его лбу. — Уютный домашний мальчик Марси…
— Не будь сучкой, ладно? Рассказывай, давай…
— Не урони меня, ради всего святого, — попросила она, прекрасно понимая, что он не уронит. А если и так, то им решительно будет, чем занять себя, кроме попыток подняться. — Прямо, направо и опять прямо.
Пытаясь тут же двинуться по полученным координатам, он смачно выругался, наступив на пуговицу, но тут же рассмеялся, попугивая Майю тем, что она действительно может загреметь с высоты его не самого маленького роста.
Происходящее и в самом деле походило на сеанс дружеской взаимотерапии того особого сорта, когда люди заканчивают друг за другом фразы, а любой рассвет может начаться с кофе в общей постели.
Логично. Просто. Естественно, как «Доброе утро».
В спальне было холодно: Майя чувствовала, как ледяные пальцы сквозняка разбирают пряди ее волос, заставляя поежиться.
Как горячая кожа Микаэля покрывается мурашками…
Оказавшись спиной в выстуженных дыханием улицы простынях, она пожалела о том, что не предпочла постели широкий диван в гостиной. Будто впервые за полгода почувствовав по-настоящему этот неуютный холод.
— У меня вопрос, Май, — голос Марса звучал вполне уверенно. Она не видела его лица сейчас, все еще не привыкнув к темноте, но была уверена в том, что он улыбается. Судя по звукам, прямо сейчас он избавлялся от джинсов.
— Какого черта здесь так холодно или есть ли у меня резинки? — не удержалась она, тут же чувствуя щипок. — Ай!
— Можно мне хоть немного света? — не убирая ладони с ее бедра, он склонился, щекотно касаясь волосами ее кожи, влажно целуя поверх ключицы. — Резинки? Резонно… Подумаем об этом вместе?
— Зачем тебе свет? — выгнувшись в его руках, она едва дотянулась до включателя ночника: где-то вверху приглушенно загорелась желтая пластмассовая луна из детского отдела IKEA. — Так пойдет?
— Ем глазами, — коротко отозвался он все тем же, уже знакомым ей глуховатым тембром, окончательно раздевая ее, оставляя только тонкий нейлон чулок при мысли о которых Майе и самой хотелось смотреть. — Девочки в чулках — моя слабость.
— Ты красивый мальчик, Марси, — повторила Майя то, что не единожды говорила за этот вечер. На этот раз с легким сожалением, потому что смотреть на это сложное лицо, будто вырезанное из камня, в этом вот интимном полумраке было почти болезненно приятно. — Сколько тебе? Тридцать три?
Он фыркнул, кивая. А потом устроился рядом, явно разрываясь между желанием забраться под одеяло вместе с ней и намерением получить еще и визуальное удовольствие. Холод этой позабытой всеми комнаты взводил любые курки, потому прикосновение его горячих пальцев к груди Майи заставило ее почти матернуться, но Марс просто прижался теснее, в очередной раз запуская головокружительный танец языков у нее во рту.
Спускаясь ниже и ниже ласкающими ладонями, заигрывая с резинкой чулка и тут же поднимаясь вверх по короткому влажному следу на внутренней стороне ее бедра.
— Кажется, здесь кто-то действительно рад меня видеть, — поделился он открытием не без ехидства.
Сейчас, как никогда, фрекен Нордин хотелось видеть себя его глазами, хотя завестись сильнее уже не представлялось возможным.
