Стокгольмский синдром - Гор Стэсс
Отправить.
Куда приятнее было думать, что не она сама ушла с другим, а что это он — такой сильный и без пяти минут благородный, — разрешил ей это. Отпуская, как рвущуюся из рук птицу. Не зная наверняка, но надеясь, что она вернется достаточно скоро, чтобы не причинить боль ожидающему встречи сердцу.
Ведь, если абстрагироваться от этого тупого вытья внутри, от самых идиотских мыслей и от желания хорошенько приложить стену то ли кулаком, то ли прямо лобешником, сама идея того, что он позволяет, ему нравилась. О да, нравилась. Возможно, в этой форме она была для него частью прощения.
Как процесса, в котором участвуют они оба.
Мосты должны сгорать, чтобы уступать место новым. Все, что мог сжечь он сам, полыхнуло сегодня ночью.
Саймон прекрасно знал о склонности Майи быть ведомой в жестоких играх, и ему, признаться, было даже интересно, как далеко она способна зайти в этом раунде. В его интересе была изрядная доля психомазохизма, о его склонности к которому Майя Нордин также знала наверняка.
И ему бы позвонить ей прямо сейчас — просто, чтобы сказать что-то вроде: «Хэй, детка… Не делала бы ты глупостей, потому что ты все равно была и будешь моей. Но, если хочешь, можешь попробовать — так, ради самой попытки». Просто, чтобы услышать ее голос в ответ. Или уловить легкий призвук взволнованного дыхания в трубке. Но нет… Вместо этого он слушал приглушенную возню и утробные всхлипы, доносящиеся из спальни, и вчитывался в их эту короткую переписку снова и снова.
Понимая, что это еще не конец.
Он не собирался поступаться своим идиотским принципом непрощения. Но он едва ли не впервые в жизни столкнулся с тем, что есть что-то сильнее — принципов, обещаний и его собственного желания быть самым важным персонажем планеты.
«Ты была права», — добавил он.
Интрига на интригу. Задел на поговорить — тогда, когда его «когда-нибудь» обретет более внятные очертания в календарных датах стремительно уходящей осени.
И пускай это будет не-концом для них обоих.
20. Вперед в темноте
Майя поднималась по темной лестнице, все так же опираясь на подставленный локоть Микке, влекомая жгучим чувством не то любопытства, не то пугающей новизны, не то крайнего, почти болезненного возбуждения. Ей не было никакого дела до соседского праздного интереса: слишком давно местные фру и герры не встревали в чужие дела, оставаясь лишь молчаливыми соглядатаями, таящимися за вытаращенными глазками дверей. Чем дальше она отходила от светлого пятачка бара, в котором все еще обреталась часть ее сознания, тем проще было перейти грань.
Прощание, состоявшееся меньше часа назад, пропахало глубокую борозду в душе Майи Нордин. Прокручивая в своей голове их с Саймоном разговор не раз и не два, она будто касалась этой раны снова и снова. Показалась ли она обиженной — и только? Смогла ли выказать достаточно равнодушия? Боже, ну зачем он полез целоваться? Все эти вопросы роились в ее голове и во время разговора с Лехтеря, и даже доза алкоголя не сглаживала острых углов ситуации. Сидя там, она искала глазами — и находила, замыкаясь на старый контакт снова и снова, будто нарочно причиняя боль самой себе.
Эти голубые глаза под то и дело падающей светлой челкой.
Эти упрямо сжатые губы — слишком сухие, чтобы оставить их в покое.
Эти углы желваков, выдающие напряжение…
Все то, от чего она сама хотела бы убежать, о чем хотела бы забыть, притом, безо всякого шанса вспомнить снова, возвращалось к ней, как упорная боль возвращается на поле боя после неизбежного отступления анестетика. Подоспевший с объятиями Микаэль поймал ее на выдохе, будто переключая ее внимание на себя одного. Этакий герой-антагонист вечера с мутной теорией братско-сестринских связей, он логично вписался в ее страдательный паттерн.
Так, будто у него всегда было свое собственное место в этой истории.
Будто их знакомству было куда больше, чем полгода.
Будто в его кармане лежал билет в параллельную реальность, где ему все дозволено.
Впрочем, Майя понятия не имела, что именно дозволено Микаэлю Полссону в этой точке их странного взаимодействия, и предпочитала слушать реакции собственного тела. Ответом на ее вопросы было вот это горение, толкающее ее вперед и вверх по знакомым, местами стершимся ступеням. Заставляющее нырять ладонью в узкий карман куртки Микке, отыскивая его пальцы и замирая от ответного пожатия.
Майя перестала ориентироваться в собственной жизни, и ее стремительно уносило в малоизученную ею область коротких интрижек и сомнительных приключений. Остановившись на пороге, она запнулась, будто вампир, пожаловавший в дом без приглашения и тщетно пытающийся войти. Квартира встретила приглушенным светом коридорного бра и юрким ручейком сквозняка: фрекен Нордин взяла моду оставлять окно открытым даже в такие вот холодные осенние вечера. Приходя с работы, она запросто могла закончить еще один свой безликий день, максимально просто избавив себя от лишних мыслей. Забираясь в ледяную пену разворошенной постели, она засыпала раньше, чем успевала согреться.
Особого приглашения Полссону не потребовалось. Но, едва оказавшись внутри, он вернулся к вопросам.
— Понимаю, что я достал. Но ты так и не ответила, Май.
Обернувшись, она увидела его вопросительный взгляд, скользящий по ее лицу сверху вниз. Даже сейчас он совмещал приятное с полезным, одновременно любуясь и изучая.
— Июль в Сконе? Почему я вернулась в город, оставив вас там?
— Конечно.
— Это важно? Ты серьезно, Марси?
— Мне кажется… — он вздохнул, взяв драматичную паузу, за время которой успел разуться и стянуть косуху. — … Кажется мне, что я могу помочь тебе. Не советом, так хоть участием.
Ей хотелось медленно съехать вниз вдоль стены — уже второй раз за вечер. Сев на низкий пуфик, она усмехнулась, отряхивая край высокого замшевого голенища и тут же бессильно опуская руки.
— История недолгая, бро, — ответила Майя, глядя на своего ночного гостя из-под полуприкрытых век. Присев рядом, Марс аккуратно потянул ее сапог за пятку, будто разувая ребенка.
— Даже если и так, я никуда не тороплюсь, — он всего лишь помог ей снять сапоги, а она будто чувствовала прикосновения его пальцев значительно выше, отчего держать себя в руках было несколько труднее. Ощутив этот фантомный звон напряжения, Микке усмехнулся, чуть подаваясь вперед. — И не кусаюсь…
Ей думалось, что он вопьется в нее сразу за дверью. Это странное желание поговорить немного не вписывалось в представления Майи о том, как ведут себя мужчины, имеющие вполне себе конкретные планы на остаток вечера. Она молча смотрела на Микаэля, позволяя ему себя разувать, чувствуя, как его ладони скользят по ее обтянутым нейлоном коленкам. И когда он вполне закономерно добрался до внутренней стороны бедер, Майя почувствовала, как слюна во рту становится вязкой, словно остывающее стекло.
— Обычно… — она попыталась сглотнуть, но получилось шумно, и девушка осеклась, закусывая губу. Попытавшись поймать Микке за руки, она почувствовала, что их пальцы сплетаются, опять превращая их в сообщников. — Черт… Обычно я не… Не вляпываюсь в подобное.
