Форт (ЛП) - Корнуэлл Бернард
— Так что теперь? — спросил Элифалет Даунер, а затем крякнул, вводя щипцы в узкую рану. — Вытирайте эту кровь.
— Генерал Ловелл запросил артиллерию, — сказал Карнс, — так что, полагаю, мы сначала обработаем этих мерзавцев из орудий, а потом пойдем на штурм.
— Я достал пулю, — сказал Даунер, чувствуя, как челюсти его щипцов скребут и смыкаются вокруг мушкетного свинца.
— Он в обмороке, сэр, — доложил помощник.
— Толковый малый. А вот и она.
Извлечение пули вызвало фонтанчик крови, который помощник тут же остановил льняным тампоном, пока Даунер переходил к следующему пациенту.
— Пилу и нож, — бросил он, мельком взглянув на раздробленную ногу мужчины. — Доброе утро, полковник!
Последнее относилось к полковнику Ревиру, который только что появился на переполненном пляже с тремя своими артиллеристами.
— Я слышал, вы перебрасываете орудия на высоты? — весело спросил Даунер, опускаясь на колени рядом с раненым.
Вопрос, казалось, застал Ревира врасплох. Возможно, он счел, что это не дело Даунера, но всё равно кивнул.
— Генерал приказал установить батареи, доктор, так и есть.
— Надеюсь, это значит, что сегодня у нас больше не будет работы, — сказал Даунер, — если ваши пушки удержат этих мерзавцев подальше.
— Они удержат, доктор, не беспокойтесь, — ответил Ревир, а затем направился к своему выкрашенному в белый цвет баркасу, ожидавшему в нескольких шагах у кромки воды. — Ждите здесь, — крикнул он своим людям через плечо, — вернусь после завтрака.
Карнс не был уверен, что правильно расслышал последние слова.
— Сэр? — Ему пришлось повторить, чтобы привлечь внимание Ревира. — Сэр? Если вам нужна помощь, чтобы поднять орудия на склон, мои морпехи готовы и ждут.
Ревир остановился у баркаса и смерил Карнса подозрительным взглядом.
— Нам не нужна помощь, — отрезал он. — У нас и своих людей хватает.
Он не был знаком с Карнсом и понятия не имел, что перед ним офицер морской пехоты, служивший артиллеристом в армии генерала Вашингтона. Он перешагнул через борт баркаса.
— Назад, на «Сэмюэл», — приказал он гребцам.
Генерал хотел видеть артиллерию на вершине утеса, но полковник Ревир хотел горячего завтрака. Так что генералу пришлось ждать.
* * *
Лейтенант Джон Мур сопроводил двух своих раненых в сарай доктора Калфа, который теперь служил гарнизонным госпиталем. Он пытался утешить солдат, но чувствовал, что его слова звучат неубедительно, поэтому вышел в небольшой огородик, где, охваченный раскаянием, опустился на поленницу. Его трясло. Он вытянул левую руку и увидел, как она дрожит, и прикусил губу, чувствуя, что вот-вот заплачет, а ему этого не хотелось. Во всяком случае, не там, где его могли увидеть. Чтобы отвлечься, он уставился через гавань, где корабли Моуэта обстреливали батарею мятежников на Кросс-Айленде.
Кто-то вышел из дома и молча протянул ему кружку чая. Он поднял глаза и увидел Бетани Флетчер, и один ее вид вызвал слезы, которые он так старался сдержать. Они покатились по его щекам. Он попытался встать, чтобы поприветствовать ее, но его так трясло, что этот жест не удался. Он шмыгнул носом и взял чай.
— Благодарю вас, — сказал он.
— Что случилось? — спросила она.
— Мятежники нас разбили, — мрачно сказал Мур.
— Они не взяли форт, — ответила Бетани.
— Нет. Пока нет.
Мур обхватил кружку обеими руками. Орудийный дым лежал над гаванью, как туман, и еще дым медленно тянулся от форта, где пушки капитана Филдинга били по дальним деревьям. Мятежники, несмотря на захват высоты, не выказывали желания атаковать форт, хотя Мур предполагал, что они готовятся к атаке под прикрытием леса.
— Я не справился, — с горечью сказал он.
— Не справились?
— Мне следовало отступить, но я остался. Я погубил шестерых своих людей. — Мур отпил немного чая, который оказался очень сладким. — Я так хотел победить, — сказал он, — и потому остался.
Бетани ничего не ответила. На ней был льняной передник, забрызганный кровью, и Мур вздрогнул при воспоминании о смерти сержанта Макклюра, а затем вспомнил высокого американца в зеленом мундире, мчавшегося через поляну. Он все еще видел, как поднятый клинок его абордажной сабли отражает новый свет дня, видел оскаленные зубы, лютую ненависть на лице мятежника, решимость убивать, и Мур вспомнил собственный панический ужас и чистую случайность, спасшую ему жизнь. Он заставил себя выпить еще чая.
— Почему они носят белые перевязи? — спросил он.
— Белые перевязи? — Бетани была озадачена.
— Их почти не было видно в деревьях, но они носили белые ремни, и это их выдавало, — сказал Мур. — Черные перевязи, — сказал он, — они должны быть черными.
И тут перед его глазами внезапно встала картина брызнувшей изо рта сержанта Макклюра крови.
— Я погубил их, — сказал он, — из-за своего эгоизма.
— Это был ваш первый бой, — сочувственно произнесла Бетани.
И он оказался так не похож на все, чего Мур ожидал. Годами в его воображении жило видение: красномундирники, выстроенные в три шеренги, над ними реют яркие знамена, враг выстроился так же, и оркестры играют, пока гремят мушкетные залпы. Кавалерия всегда блистала в своем великолепии, украшая воображаемые поля славы, но вместо этого первый бой Мура обернулся хаотичным разгромом в темном лесу. Враг был в деревьях, и его люди, стоявшие в красной шеренге, стали легкой мишенью для тех, в зеленых мундирах.
— Но почему белые перевязи? — спросил он снова.
— Много было убитых? — спросила Бетани.
— Шестеро моих людей, — мрачно ответил Мур. Он вспомнил вонь экскрементов от трупа Макфейла и зажмурился, словно мог стереть это воспоминание.
— Среди мятежников? — с тревогой спросила Бетани.
— Несколько, да, я не знаю. — Мур был слишком поглощен чувством вины, чтобы услышать тревогу в ее голосе. — Остальные из пикета разбежались, но они, должно быть, кого-то убили.
— И что теперь?
Мур допил чай. Он смотрел не на Бетани, а на корабли в гавани, отмечая, как Корабль Его Величества «Олбани», казалось, содрогался при каждом выстреле своих орудий.
— Мы все сделали не так, — нахмурившись, сказал он. — Нам следовало перебросить большую часть пикета на пляж и стрелять по ним, пока они гребли к берегу, а затем разместить больше людей на полпути вверх по склону. Мы могли бы их разбить!
Он поставил кружку на поленницу и увидел, что рука его больше не дрожит. Он встал.
— Простите, мисс Флетчер, я так и не поблагодарил вас за чай.
— Вы благодарили, лейтенант, — сказала Бетани. — Это доктор Калф велел мне дать его вам, — добавила она.
— Это было очень любезно с его стороны. Вы помогаете ему?
— Мы все помогаем, — ответила Бетани, имея в виду женщин Маджабигвадуса. Она смотрела на Мура, замечая кровь на его прекрасно сшитой одежде. Он выглядел таким юным, подумала она, просто мальчик с длинной шпагой.
— Я должен вернуться в форт, — сказал Мур. — Спасибо за чай.
Его задача, вспомнил он, заключалась в том, чтобы сжечь присяги, прежде чем мятежники их обнаружат. А мятежники теперь придут, он был уверен, и все, на что он годился, лишь жечь бумаги, потому что с боем он не справился. Он погубил шестерых своих людей, приняв неверное решение, и Джон Мур был уверен, что генерал Маклин больше не позволит ему вести людей на смерть.
Он пошел обратно к форту, над которым все еще развевался флаг. Гавань внезапно превратилась в грохочущий котел, когда новые орудия наполнили неглубокий бассейн дымом, и, подойдя к входу в форт, Мур понял почему. Три вражеских корабля шли под фоками и марселями прямо ко входу в гавань.
Они шли, чтобы закончить ранее начатое.
* * *
Коммодор Солтонстолл пообещал вступить в бой с вражескими кораблями и потому приготовил «Уоррен» к бою. Туман помешал начать сражение на рассвете, а когда он рассеялся, произошла новая задержка, потому что у «Чарминг Салли», одного из приватиров, который должен был поддержать «Уоррен», запутался якорь. Наконец капитан Холмс решил проблему, поставив буй на якорный канат и отдав его за борт, и три корабля медленно пошли на восток по слабому ветру. Коммодор планировал войти в устье гавани и там использовать мощный бортовой залп фрегата, чтобы разнести три вражеских шлюпа. Самые тяжелые британские орудия на тех шлюпах были девятифунтовыми, тогда как на «Уоррене» стояли двенадцати- и восемнадцатифунтовые пушки, орудия, которые разнесут в щепки британское дерево и британскую плоть. Коммодор ничего так не желал, как использовать эти большие пушки против тех тридцати двух наглецов, что осмелились послать ему письмо, которое, хоть и было составлено в вежливейших выражениях, косвенно обвиняло его в трусости. Как они посмели! Он затрясся от сдерживаемого гнева, вспоминая письмо. Бывают времена, думал коммодор, когда мысль о том, что все люди созданы равными, не ведет ни к чему, кроме дерзости.
