Чако. Своя чужая война - Федоров Михаил Иванович
— При Кампо-Виа наш батальон оборонял дорогу между Сааведрой и Алиуатой, — рассказывал Роберто, — там Алексей командовал отделением и был первым сержантом. А я — командиром взвода.
— Не понимаю, почему Айяла и Эстигаррибия нянчатся с этими боливийцами, — с лёгким раздражением произнёс Альфредо, — воевать они не умеют. Они могли победить нас, пока мы не провели мобилизацию, а сейчас — всё. У нас явно более опытные солдаты и офицеры, а по вооружению мы после того, как захватили много трофеев, почти не уступаем им. Зачем дали передышку? Мы могли закончить войну ещё в прошлом году, пока враг не оправился после поражения. А теперь они набрали новых солдат, хотя и плохих, и нам приходится начинать всё снова!
— Альфредо — сторонник жёстких мер, — пояснил Владимир, — это у него от отца, наверное. Родитель его — немецкий эмигрант.
Так вот откуда у парагвайца Альфредо такие светлые глаза, не характерные для большинства жителей страны!
— У нас в колонии тоже есть курляндские немцы. — Ответил Алёша. — они воевали в Русской армии ещё в мировую войну.
— Немцев где только нет, — сказал Владимир. — Они в прошлом веке разбегались из фатерлянда во все стороны. Видно, солоно там было. В Боливии их хватает, да и здесь. Вот и у Альфредо отец уехал из Баварского королевства.
— Я парагваец, — немного резко оборвал его Альфредо, — а то, что отца моего зовут Гуго Стресснер и что он имеет баварские корни — так это лишь семейная история [59].
— Ну, не сердись, — миролюбиво произнёс Владимир. — Я всего лишь хочу сказать, что твой отец правильно сделал, что выбрал Парагвай. Иначе такой хороший офицер, как ты, был бы сейчас не у нас, а у боливийцев [60]. Иногда я думаю, что тебе следовало бы в гражданской жизни заняться математикой. Ты знаешь её лучше всех в полку.
Они выпили ещё и закурили. Альфредо протянул Алёше свои сигареты, и тот, взяв из портсигара одну, стал её разминать и нюхать. Заметив на себе взгляды товарищей, смущённо произнёс:
— Не курю, мне просто нравится запах табака.
— У меня отец тоже любил табак нюхать, — сказал Владимир, затягиваясь. — Говорит: сначала нюхнёшь, а потом чихнёшь — и в голове словно светлеет. Некоторые жуют ещё. Гадость, конечно.
— Нет, это не для меня, — произнёс Алёша, — я ведь только обычную сигарету нюхаю.
Он убрал сигарету в нагрудный карман кителя. Дон Педро, хоть и расположился у двери, где было свежее, чем в глубине блиндажа, начал проявлять признаки раздражения. Он бил по полу кончиком хвоста и дёргал усами, недовольно реагируя на густые клубы табачного дыма, распространяющиеся по помещению. Роберто, заметив это, сказал:
— Выйдем в траншею. А то нашему другу не нравится, когда много курят.
— Нет-нет, — запротестовал Альфредо, — мы еле нашли место, где можно выпить, вдали от всевидящего командирского глаза.
На том решили попрощаться.
— Буду рад встретиться с тобой после войны, — сказал Альфредо, — а может, доведётся увидеться и до её окончания.
Владимир в знак согласия кивнул головой. Он произвёл на Алёшу не слишком хорошее впечатление: хитрый какой-то, себе на уме. Он вспомнил, что отец людей подобного типа называл "гусь лапчатый". Владимир, хоть и был по званию старше Альфредо, держался несколько подобострастно, из чего Алёша сделал вывод, что тот знает о своём младшем товарище нечто, заставляющее вести себя именно так. Но что? Альфредо младше не только по возрасту, но и по воинскому званию, следовательно, неизвестное Алёше знание лежит вне армейских отношений. Что же оно собой представляет? Может, Альфредо имеет какую-то неявную власть над Владимиром? И внезапно его осенило: ну конечно же, скорее всего, дело в том, кем Альфредо является в иной, гражданской жизни!
Ведь кто такой Владимир? Эмигрант в первом поколении, и армия для него — это вся жизнь. Иного рода деятельности, помимо военной, он не представляет, и финансовое его положение базируется исключительно на армейском жалованье. Семья Альфредо же, как можно судить по некоторым его репликам, интонациям и манере держать себя, совсем не из бедных. А военная служба представляет собой возможность быстро подняться по карьерной лестнице, что можно сделать довольно легко, учитывая вероятное наличие у его родственников знакомств в высших кругах Асунсьона. Владимир же надеется, приобретя полезное знакомство, после войны конвертировать его во вполне реальную возможность сделать военную карьеру или как-то иначе устроиться в жизни. Но это были только предположения, расспрашивать же Альфредо Алёша считал неуместным.
Когда они вышли из блиндажа и удалились на расстояние, достаточное, чтобы разговор не был слышен, Роберто, во время распития каньи больше молчавший, сказал:
— Ты правильно сделал, что не стал откровенничать с ними. Этот Владимир, хоть и старше по званию, во всём полагается на Альфредо.
Он немного помолчал и добавил:
— А Альфредо совсем не прост. Я слышал о нём. У него хорошие связи в Асунсьоне, ведь это только отец его — бедный эмигрант. Но у него есть прекрасная поддержка со стороны матери, которая происходит из семьи Матиауда. Думаю, после войны он сделает великолепную карьеру. К тому же, как говорят, он действительно очень хороший офицер.
До расположения своей роты они шли молча, Роберто поглаживал по спине своего верного Дона Педро, жмурящегося от удовольствия, и лишь перед самым блиндажом произнёс:
— Матиауда — очень влиятельная семья в Парагвае.
Глава восьмая
ВКУС СОЛНЦА
Чако, март 1934 года
Удача прочно прописалась в Асунсьоне. Март, первый осенний месяц Южного полушария, вновь оказался победным для армии Парагвая.
Боливийцы, несмотря на череду поражений, стремились во что бы то ни стало переломить ход войны. Разбросанные по большой территории войска активно применяли радиосвязь, чем и воспользовались парагвайцы. Они сумели перехватить передачи противника и разгадали код, который тот использовал для шифровки сообщений.
В результате парагвайцы оказались прекрасно осведомлены обо всех передвижениях боливийцев, а вот те, напротив, совершенно не представляли, кто им противостоит, и даже неплохо поставленная воздушная разведка не смогла прояснить ситуации в мере, достаточной для успешной обороны. В историю войн сражение при Каньяда-Тариха вошло как "битва шифровальщиков".
Командующий парагвайской дивизией, потомок английских эмигрантов подполковник Фернандо Смит сумел окружить боливийский полк, руководство которым было поставлено из рук вон плохо. Командование дивизии находилось за две с половиной сотни километров от расположения полка и отдавало распоряжения, совершенно не представляя, какова обстановка на фронте. В то время как парагвайцы громили деморализованного врага, боливийские генералы устраивали пышные застолья с шампанским и музыкой духового оркестра.
Лишь каждый третий солдат сумел вырваться из окружения. Остальные — а это не меньше тысячи — погибли, дезертировали или были взяты в плен. На боливийское общество поражение при Каньяда-Тариха произвело гнетущее впечатление. На фронт отправились добровольцами даже футболисты, тренеры и врачи футбольных клубов, увеличив численность войск на пятьсот бойцов.
Батальон Гусятникова участвовал в сражении во втором эшелоне, поэтому вступил в бой, когда боливийцы уже подались назад и перед наступающими стояла задача не допустить выхода противника из окружения. После окончания сражения ударные подразделения, на которые выпала главная тяжесть боя, отвели на отдых, а на подчинённых майора Гусятникова была возложена обязанность по конвоированию и охране пленных.
К удивлению как Алёши, так и Роберто, среди боливийцев оказалось значительное количество гуарани, которые ещё во время сражения, услышав со стороны противника знакомую речь, просто отказывались сражаться и бросали оружие. По их изумлённым лицам сразу было ясно: командование не удосужилось оповестить гуарани, что войска противника едва не полностью состоят из их соплеменников.
