Чако. Своя чужая война - Федоров Михаил Иванович
Звук приближался. Это был какой-то новый звук, доселе им не слышанный. Похожий на рык неведомого зверя, сквозь который прорывается лязг. Тяжёлый металлический лязг. Да ведь это…
Вдалеке что-то грохнуло, и спустя секунду над головой Алёши прогудело. Раздался взрыв, и метрах в двухстах за позициями батальона взметнулся к небу столб земли. Танки!
Да, это были последние два танка, оставшиеся у боливийцев. Восстановлению сообщения между Алиуатой и Сааведрой придавалось настолько большое значение, что командование бросило в бой последние бронированные машины [53]. Алёша судорожно сглотнул слюну: миномёты против даже таких слабо бронированных танков, какими были шеститонные "Виккерсы", не смогут сделать ничего. Ну, или почти ничего. Всегда существует мизерная вероятность, что шальная мина повредит какой-то жизненно важный для танка узел, но полагаться в этом деле на случайность — значит обречь себя на смерть. Её вероятность будет куда выше!
В консепсьонском лагере они, конечно, отрабатывали во время учений борьбу с танками. Он вспомнил, что боливийские "Виккерсы" бывают двух типов: один — двубашенный, вооружённый двумя пулемётами, другой — однобашенный с короткоствольной 47-миллиметровой пушкой. Алёша поднял голову и посмотрел в сторону боливийских позиций. До танков было уже метров триста, но по профилю можно было чётко разглядеть, что второй танк — явно двубашенный.
— И на том спасибо, — пробормотал Алёша, крестясь.
Противотанковых ружей у них не было, следовательно, бороться с бронированными машинами можно было только с помощью гранат. Что ж, бороться — значит бороться. Не отступать же.
В дальнейшем всё происходило без участия офицеров. Казалось, в воздухе повисло некое напряжение, густой низкий гул перекрывал все команды.
— Приготовить гранаты! — заорал Алёша, но голоса своего не услышал.
Он оглянулся: неподалёку что-то кричал Роберто, вдалеке мелькнуло перекошенное лицо Гусятникова, его рот тоже был растянут в крике. Солдаты не смотрели на командиров. Достав гранаты, они наскоро скручивали их вместе загодя приготовленной проволокой. Да, всё верно, именно так и учили их в Консепсьоне! Теперь надо скрытно подобраться к танкам на расстояние броска. Эх, ещё бы миномётчики усилили огонь — наверняка же за танками идёт пехота…
Миномётчики, словно прочитав его мысли, открыли настолько частую стрельбу, что в воздухе постоянно находилось несколько снарядов. К уже привычному низкому гулу добавился визг летящих мин. Алёша присмотрелся: все разрывы были позади танков.
— Так, так, — бормотал он, — всё верно, надо отсекать пехоту.
Танки подошли уже близко. Двубашенный "Виккерс" поливал всю округу очередями, взрыхляя красноватую почву Чако. Стрельба почти не прекращалась, и Алёша судорожно пытался вспомнить, какой же у этого танка стандартный боекомплект. Не вспомнив, закричал в сердцах:
— Да замолчи ты наконец!
Но танки, не слушая его, подходили всё ближе. Однобашенный шёл точно на позицию его взвода. Скоро они начнут гусеницами утюжить окопы пехоты и позиции миномётчиков. Он сжал зубы и вытащил из сумки две гранаты. Достаточно ли это для того, чтобы подбить танк? Лобовая броня — один дюйм, кормовая — три четверти дюйма. Это он запомнил накрепко.
Миномётчики своё дело знали хорошо, и в том огненном аду, который они устроили позади танков, уцелеть не мог никто. Те боливийские солдаты, что бежали первыми, были поражены парагвайскими минами в первые же секунды обстрела, а чуть позже там начался настоящий сумбур из взлетающих в воздух туч земли, криков, одиночных выстрелов и пулемётных очередей. Было понятно, что следовать за танками в этой ситуации никто из боливийцев не решится, ведь продолжать движение означало умереть, и ничего иного быть просто не могло. Но боливийские танкисты, в надежде на поддержку своей пехоты, продолжали наступление, паля на ходу по парагвайским позициям [54].
Алёша видел, как несколько групп солдат обходят танки с флангов. Они бежали, падая под огнём танковых пулемётов, потом поднимались и бежали дальше. Кое-кто, видимо раненые, были не в состоянии встать и пытались отползти под укрытие невысокого чакского кустарника. Некоторые не поднимались.
Один из бойцов, сжимая в руках увесистую связку гранат, сумел подобраться к однобашенному танку совсем близко. Было видно, как он выдернул чеку и бросил гранаты. Почти неслышно в шуме боя они ударились о броню танка у основания башни, и спустя долю секунды сработал запал. Мелькнула вспышка, и тут же раздался грохот, многократно более сильный, чем звук взрыва любой гранатной связки.
Вырванная из креплений башня отлетела метров на десять, а корпус танка словно подскочил на месте и тут же плюхнулся на землю. Из проёма, где только что находилась башня, валил густой чёрный дым и вырывались невысокие языки пламени.
— Ура! — закричал Алёша. — Так его, супостата!
Без сомнения, солдат, так удачно метнувший связку гранат, был мёртв. Он находился не более чем метрах в двадцати от танка, а сдетонировавшие снаряды создали обширную область высокого давления. Солдат, конечно, погиб от баротравмы, даже если его и не зацепило осколками.
Экипаж двубашенного танка и не подозревал, что боевая машина осталась в одиночестве. Тех боливийских пехотинцев, что посчитали отступление позорным, уже добивали бойцы соседней роты.
— Гранаты не бросать! — послышался где-то вдалеке крик Гусятникова. — Танк захватим целым!
Одновременно с его приказом раздался ещё один взрыв. Кто-то из солдат, подкравшись к танку, бросил гранату под гусеницы. Соединение траков не выдержало, и гусеница поползла, быстро скатываясь с катков. Танк закружился на месте. Пулемётчики, экономя патроны, теперь не палили во все стороны, а лишь изредка постреливали прицельно, очевидно, надеясь на скорую помощь.
Как-то сразу всё смолкло, прекратились даже отдалённые выстрелы, тишину нарушали лишь лязганье уцелевшей танковой гусеницы да грохот двигателя. Экипаж танка, понимая, что произошло нечто, не предусмотренное изначальным планом боя, выжидал.
Из ближайших к нему кустов метнулся солдат — среднего роста, ловкий, быстрый. Он подбежал к "Виккерсу" и, закинув на броню свой маузер, моментально вскарабкался сам. Усевшись на башню, принялся стучать прикладом в люк водителя, крича по-испански:
— Эй, вы там! А ну, вылезайте из своей консервной банки. Не то мы вас и правда консервами сделаем. Копчёными.
Алёша узнал его: ну конечно же, это мог быть только Родриго-Шутник. Кто ещё в такой обстановке мог найти в себе силы зубоскалить?
— Выходите! — не унимался Родриго. — Кто вылезет первым, налью стакан каньи!
Водитель заглушил мотор танка. Вокруг начали собираться солдаты, уже догадавшиеся, что боливийцы, осознавшие бесполезность сопротивления, раздумывают и им не хватает лишь небольшого толчка, некоего неосязаемого фактора, способного смирить их с пленением. Судя по всему, спокойный, даже насмешливый тон Родриго и обещание налить стакан каньи оказались именно тем, что разрешило сомнения боливийцев.
— А почему только первому? — раздался из недр глухой голос. — Другие тоже хотят.
В толпе солдат кто-то одобрительно хмыкнул. Подошли Фернандес с Алёшей, следом — Гусятников.
— Ставлю две бутылки каньи на всех, если отремонтируете гусеницу! — громко произнёс Роберто.
На некоторое время в танке возникло замешательство, потом тот же, что и прежде, голос произнёс:
— Хорошо. Мы выходим.
Люк левой башни, на котором сидел Родриго, дёрнулся. Шутник приподнялся и встал рядом. Крышка откинулась, и из стальных недр танка вылез боливиец. Одновременно открылись ещё два люка — на правой башне и водителя. Парагвайские солдаты одобрительно зашумели.
— Фернандес, троих — на охрану пленных, остальным бойцам занять позиции, — произнёс Гусятников. — Расслабляться нельзя, думаю, атаки ещё будут.
