Чако. Своя чужая война - Федоров Михаил Иванович
К Алёше подошёл один из солдат и указал рукой в сторону:
— Там пищит кто-то.
Алёша повернулся, куда тот указывал, и напряг слух. Действительно, оттуда доносился какой-то странный звук, идентифицировать который он пока не мог.
— Стон? — спросил он солдата. — Может, ещё раненый?
Тот решительно замотал головой:
— Нет. На человека не похоже.
Алёша обернулся назад и поднял над головой маузер, удерживая его в двух руках — таким был условный знак для остановки и усиления внимания. Затем передёрнул затвор и, пригнувшись, направился в сторону, откуда раздавались непонятные звуки. Обернувшись, махнул рукой солдату. Тот, тоже дослав патрон в патронник, пошёл следом, держась чуть в стороне.
Звук стал ближе и громче. Теперь уже было понятно, что это не стон раненого. Такой звук может издавать только зверь. Только вот какой? Алёша услышал позади сдавленный хрип и обернулся: следовавший за ним солдат, исказив почти до неузнаваемости лицо, делал круглые глаза и, растопырив согнутые пальцы, имитировал удар по воздуху. Да ведь это…
Он стоял перед кустом мимозы, густо покрытым фиолетовыми шаровидными цветами. Непонятный звук явно исходил из-за него. Теперь он был каким-то плаксивым, жалобным — словно неизвестное существо, потеряв весь свой привычный мир, лёгкий, радостный и удобный, пребывало в состоянии совершеннейшей, почти человеческой депрессии, когда легче в петлю, чем как-то иначе. Чувства опасности этот звук не вызывал.
Алёша глубоко вздохнул и шагнул за куст. Первое, что он увидел — огромный рой мух. Они кружились и гудели, переливаясь в лучах солнца медным, зелёным и коричневым блеском. Всех размеров — от маленьких мушек, не больше булавочной головки, до огромных монстров, не уступающих тем тараканам, что встретили русских колонистов в "Надежде".
Второе, что ему бросилось в глаза — чёрные округлые пятна на светлом жёлто-оранжевом фоне. И красное. Перед ним, оскалив крупные клыки, лежал мёртвый ягуар. Неподвижный котёнок, уткнувшийся в его развороченный взрывом бок, казался чем-то ненастоящим — словно детская игрушка, невесть как оказавшаяся здесь, в Чако, да ещё в такое время!
Алёша присел возле ягуара и приподнял котёнка: его голова и лапы свободно болтались, как у мягкой игрушки, из которой вытащили проволочный каркас. Без сомнения, он тоже мёртв. Но кто же тогда пищал?
Солдат шагнул из-за спины и указал в сторону: там в густой траве явно кто-то двигался, удаляясь от них. Алёша в три шага догнал беглеца, схватил его и поднял: это был котёнок ягуара, весом, как он определил, килограмма четыре. Или пять.
— Осторожно! — сказал солдат. — В этом возрасте они уже едят мясо.
Котёнок громко шипел, пытаясь укусить Алёшу или хотя бы впиться когтями в его руку, но тщетно. Ещё по-детски неуклюжий, он не мог верно рассчитать движения, и все его попытки заканчивались безрезультатно. Послышались шаги: это подошёл Роберто, а с ним ещё пять солдат. Внимательно посмотрев на убитую самку ягуара, он нагнулся и вытащил из раны кусок смятого железа:
— Мина. Наша работа.
— Почему же они не ушли, когда начался бой? — спросил Алёша.
— Не знаю. Может, мать уже была ранена, а котята — куда же без неё? Сейчас уже неважно.
Роберто принял котёнка у Алёши. Тот продолжал отбиваться, но уже более вяло. Его активность, вызванная появлением людей, быстро сходила на нет. И он явно был голоден. Роберто понял это сразу.
— Эй, — сказал он, — кто-нибудь, откройте консерву!
Один из вновь прибывших солдат спешно достал из ранца жестяную банку и открыл её штыком от маузера. Роберто одной рукой взял банку и вывалил содержимое на траву, затем посадил рядом котёнка. Тот, оказавшись на свободе, сделал движение, словно хотел убежать, но аппетитный запах тушёной говядины остановил его. Оглядевшись в нерешительности, поднял взгляд вверх, словно стараясь запомнить человека, который дал ему так вкусно пахнущее мясо, издал звук, представляющий собой нечто среднее между урчанием и тихим рыком, и принялся за еду.
— Оголодал, бедолага, — сказал Алёша, — вон как уплетает!
— С собой возьмём, — произнёс Роберто.
— Привыкнет — людей бояться не будет, — сказал солдат, первым услышавший писк маленького ягуара. — Любой подходи, убивай.
— А если не возьмём — умрёт сразу, — возразил Роберто. — Или от голода, или кто-нибудь его да съест.
Котёнок на удивление быстро разделался с банкой тушёнки и теперь, облизываясь, снова смотрел вверх, словно говоря: вы меня накормили, теперь давайте напоите. Роберто достал флягу и отвинтил крышку:
— Алёша, лей сюда.
Сложив соединённые ладони чашечкой, он подставил их под струю воды. Потом опустился на колено, поднеся питьё маленькому ягуару, и тот принялся жадно лакать. Когда вода закончилась, Алёша налил ещё, и лишь после этого животное утолило жажду. Благосклонно то ли рыкнув, то ли мяукнув, котёнок развалился на траве с явным намерением заснуть.
— Э, нет, брат, — сказал Роберто, поднимая его с земли, — мы уходим, а, кроме нас, никто тебя кормить не будет. Давай-ка, Дон Педро, собирайся.
Ягуарёнок не возражал и лишь лизнул командира взвода в ладонь, выразив тем своё согласие. Роберто усадил его в ранец, стараясь, чтобы сохранялся нормальный доступ воздуха, и всю дорогу нёс его за спиной. Котёнок же после перенесённого голода и волнения большей частью спал, не доставляя никакого неудобства. Так у них появился общий любимец, молодой ягуар, которого с лёгкой руки Роберто все стали называть Дон Педро. Почему именно так — Роберто не объяснял. Говорил лишь, что больно уж у него мордочка важная, поэтому прозвище Дон Педро подходит лучше всего.
Глава седьмая
ПОСЛЕ ПЕРЕМИРИЯ
Чако — Консепсьон — Чако, декабрь 1933-го — февраль 1934 года
Поражение при Кампо-Виа стало для боливийцев трагедией. До середины декабря они ещё пытались сражаться, но вскоре бесполезность сопротивления стала для них очевидной. Потери на поле боя кратно превосходили парагвайские. В плен сдались двести пятьдесят офицеров, в том числе два полковника, восемь тысяч рядовых и сержантов. Трофеи победителей были колоссальны: два танка, двадцать четыре орудия, шестьдесят миномётов, тысяча пулемётов разных калибров, одиннадцать тысяч винтовок, восемьдесят грузовых машин и несколько миллионов патронов.
Неудачи на фронте вызвали в Боливии потрясения. В среде военных зрело недовольство некомпетентностью президента Даниэля Саламанки, и он, чувствуя шаткость своего положения, пожертвовал своим главным ставленником — Гансом Кундтом. Это было несложно сделать, поскольку тот являлся иностранцем и не имел прочных связей в боливийском политикуме. К тому же и формально, и по существу вина в неудачах лежала именно на нём. Череда военных поражений вкупе с потерей президентского благоволения сделали пребывание Ганса Кундта на посту главнокомандующего и неуместным, и опасным — в том числе для него самого. Раздражённые офицеры, в случае если президент не будет достаточно решительным, вполне могли самостоятельно сместить главнокомандующего, а с ним вместе, возможно, и Саламанку.
Ганс Кундт, понимая сложность ситуации, в которой он оказался, подал в отставку и уехал в Европу. Он умер спустя почти шесть лет — 30 августа 1939 года, за день до начала Второй мировой войны. Незадолго до смерти в интервью журналистам он заявил, что в Чако сильно недооценил русских советников и штабистов парагвайской армии.
После Кампо-Виа в строю у боливийцев оставалась всего одна боеспособная дивизия, и парагвайский президент Эусебио Айяла решил, что в таких условиях о сопротивлении врага не может быть и речи. Из дипломатических соображений он обратился к Боливии с предложением о перемирии на двадцать дней. В окружении Айялы считали, что таким образом, дав время на раздумье, они позволят проигравшей стороне сохранить лицо, но в Боливии решили иначе.
При заключении перемирия не оговаривалось, что эти три недели будут потрачены на юридическую и политическую подготовку Боливии к капитуляции. В стране развернулась интенсивная мобилизация: вербовщики буквально рыли землю, выгребая из провинций молодых мужчин. Времени едва хватало, чтобы сформировать новые полки и дивизии и переодеть всех в военную форму. Об обучении не было и речи. Зато к тому моменту, когда срок перемирия истёк, под ружьём стояли восемнадцать новых полков, причём их совокупная численность была выше, чем у тех войск, которыми командовал Ганс Кундт. Да, качество как солдат, так и командиров ниже полковника было значительно хуже, чем у разгромленной армии, но восемнадцать полков — это восемнадцать полков. А опыт приходит в сражениях. Место, которое прежде занимал наёмник Ганс Кундт, теперь занял боливиец, индеец аймара по происхождению, сорокаоднолетний Энрике Пеньяранда, один из немногих военачальников, хорошо показавших себя в сражении при Кампо-Виа.
