Мудрость: как отличать важное от громкого и жить без самообмана - Холидей Райан
К середине XIX века немало американцев сознавало, что рабство — очевидное зло. Это понимали и родители Линкольна — именно поэтому в его детстве они переехали из Кентукки (рабовладельческого штата) в Иллинойс (свободный штат). Но, как и большинство противников рабства, Линкольн не был уверен, что лично может что-то с этим сделать, и в основном надеялся, что рабство отомрет само. Вопреки всему он надеялся, что Юг, если его не трогать, одумается, — и опасался, что нападки и критика, как это часто бывает со снежинками, лишь заставят рабовладельческие штаты ожесточиться.
Принятие в 1854 году Закона «Канзас — Небраска», открывшего для рабства огромные территории [259], заставило Линкольна отбросить пассивность. Это «застало нас врасплох — потрясло нас, — говорил Линкольн. — Мы были громом поражены и оглушены». Новый закон был детищем Стивена Дугласа — беспринципного политика, во всем противоположного Линкольну. Низкорослый, богатый и самовлюбленный Дуглас был честолюбцем, спекулировавшим на расовой теме, виновным в «низкой… демагогии» (по выражению Линкольна). Он видел в потакании интересам рабовладельцев свой путь к власти, даже если ради этого приходилось ставить под угрозу десятилетия компромиссов и соглашений, скреплявших Союз [260].
Дуглас предлагал, чтобы люди просто голосовали по вопросу введения рабства на обширных новых территориях, будто речь шла о займе на ремонт дорог. Отчасти он так это и воспринимал: он вел политическую игру, чтобы проложить трансконтинентальную железную дорогу через Чикаго! Дугласу было все равно, как проголосуют люди; Линкольн с ужасом обнаружил, что рабство для соперника было «всего лишь вопросом долларов и центов».
Линкольн, который со своими 193 сантиметрами возвышался над 163-сантиметровым Дугласом, видел гораздо дальше: он знал, что всегда есть непредвиденные последствия. Линкольн понимал: когда на кону стоят миллионы, а в перспективе и миллиарды долларов, элиты Юга не ограничатся простым сохранением рабства; они будут стремиться к экспансии, превращая Америку в рабовладельческую империю от побережья до побережья (притязая заодно на соседние Мексику, Канаду и Гаити). Кровавый конфликт с кем-то и где-то был неизбежен.
«Для меня этот акт [о народном суверенитете] не закон, — говорил позже Линкольн, — а насилие с самого начала. Он был зачат в насилии, принят в насилии, поддерживается насилием и исполняется насилием». И предсказание Линкольна трагически сбылось — не только в кровавых стычках поселенцев в прериях, пока территории решали, допускать ли рабство, но и в последовавшей войне.
Когда он впервые увидел ту вереницу рабов в кандалах, он был погружен в собственную боль, однако шрам от увиденного остался с ним навсегда. «Эта картина стала для меня вечной мукой, — писал он Спиду о той встрече в 1855 году, все еще вспоминая о ней спустя четырнадцать лет. — И я вижу нечто подобное всякий раз, когда оказываюсь на реке Огайо или у любой другой границы рабовладельческих штатов».
Хотя лично для него аморальность рабства была очевидна, к проблеме того, как избавить от этого страну, он подходил с куда большим смирением. «Будь у меня вся полнота земной власти, — сказал он в своей первой речи по поводу Закона “Канзас — Небраска”, — я бы не знал, что делать с этим институтом в его нынешнем виде». И здесь в нем тоже говорил юрист. Дело не только в уважении к закону — рабство было защищено и на уровне штатов, и на федеральном уровне, — но и в том, что, насмотревшись в судах на бессмысленные и дорогостоящие тяжбы, он пытался уравновесить голос совести готовностью к компромиссу.
Некоторые историки пытались утверждать, что Линкольн на самом деле не был противником рабства, ссылаясь на его высказывания, где он обещал не вмешиваться в вопросы рабства, и уверяя, что он заботился только о сохранении Союза.
Это не так.
Линкольн, сформированный мучительным, медленным восхождением с самого дна, обладал благоразумием — этим важнейшим элементом мудрости: пониманием того, что прогресс идет медленно, а опасные дела требуют осторожности.
«Обдумывая мысль, — говорил Линкольн, — я не нахожу себе покоя, пока не очерчу ее границы с севера, с юга, с востока и с запада». Натура юриста требовала досконально изучить вопрос, понять все, что к нему привело, так же как любопытному мальчишке в нем, по словам мачехи, требовалось «понять все — даже самую малую вещь — детально и точно». Томас Кларксон начал свою кампанию против рабства с основательного изучения вопроса, и Линкольн пошел тем же путем. «Он штудировал пыльные тома протоколов Конгресса в библиотеке штата, — вспоминал Уильям Херндон, партнер Линкольна по юридической практике, — и закапывался в политическую историю». Его метод, по словам Херндона, заключался в том, чтобы выкопать вопрос с корнем и просушить его на огне разума, пока он не предстанет в истинном свете.
В своих изысканиях Линкольн обнаружил: большинство отцов-основателей считали, что Конгресс вправе регулировать и ограничивать рабство, а многие из них придерживались четких антирабовладельческих взглядов — независимо от того, доводилось ли им голосовать по этому вопросу. Примечательно, что слова «раб» в Конституции не было; «это спрятано… подобно тому как человек прячет… раковую опухоль» — из стыда и разочарования. Основатели понимали, что этому нет оправданий, и потому использовали эвфемизм «лицо, обязанное к службе или труду». Линкольн отметил, что они неоднократно регулировали рабство: в 1794 году был запрещен вывоз рабов; в 1798-м — ввоз их на недавно созданную Территорию Миссисипи; в 1800-м — участие американцев в мировой работорговле. В 1808-м — в тот самый день, когда Конституция это позволила, — отцы-основатели полностью запретили африканскую работорговлю, которую считали варварством и злом. А какое наказание в 1820 году они установили за незаконную работорговлю? Смертную казнь.
«Ведь никому же не придет в голову вешать людей за отлов и продажу диких лошадей, диких бизонов или диких медведей», — указывал Линкольн.
Свои аргументы Линкольн почерпнул не в школе — ведь он туда почти не ходил, да и вообще в то время о рабстве в школах не рассказывали. Это «маниакально детальное изучение», как выразился один современник, стало новым исследованием, новым пониманием, новым прочтением американской истории. К середине XIX века никто лучше Линкольна не знал Конституции и Декларации; никто лучше его не понимал, чем является и чем может стать Америка.
Во всеоружии знания Линкольн начал агитационные поездки с речами, которые выразили словами чувства миллионов американцев по всей стране. Он утверждал, что политики Юга, судебная власть и влиятельные рабовладельческие круги вступили в сговор, чтобы подменить фундаментальный принцип Америки, прикрываясь риторикой о выборах и свободе. Линкольн заявил, что это «откровенное надувательство», с которым он не намерен мириться.
Чего же хотели снежинки Юга? По словам Линкольна, все очевидно: «того и только того, чтобы рабство перестали называть злом и вместе с ними провозгласили его благом». Север, который десятилетиями шел на компромиссы и терпел давление могущественных южных магнатов, воспрянул духом: наконец-то кто-то говорил правду, причем простым языком.
В дебатах с Дугласом, в своей знаменитой речи в колледже Купер-Юнион и в поездках по всей стране Линкольн приводил доводы против рабства и доказывал необходимость последовательных политических усилий, чтобы вернуть стране подлинный демократический контроль. И делал он все это в простой, доступной манере. «Говорят, я рассказываю великое множество баек. Пожалуй, так оно и есть, — признавал он, — но долгий опыт научил меня, что на простых людей… легче воздействовать яркой забавной историей, нежели чем-то другим».
Он проиграет Дугласу выборы в Сенат 1858 года — очередное поражение в длинной череде неудач на выборах, — но выиграет войну. «Борьба должна продолжаться, — сказал он после оглашения результатов. — Дело гражданской свободы не должно быть сдано после одного или даже после сотни поражений». Как оказалось, этот проигрыш через два года привел его к президентству.
