Мудрость: как отличать важное от громкого и жить без самообмана - Холидей Райан
Но в этом и суть образования: мы сеем семена, чтобы собрать урожай позже.
Пожалуй, ни один мировой лидер не перепробовал столько профессий, сколько Линкольн. Помимо труда на ферме, он побывал землемером, помощником на выборах, владельцем лавки, сплавщиком, капитаном ополчения, почтмейстером, адвокатом в провинциальном городке в прериях, местным законодателем, мельником — и это далеко не все.
В двадцать три года Линкольн, твердо решив не быть «идиотом» [254], впервые занялся общественными делами: он баллотировался в Законодательное собрание штата Иллинойс. Выборы он проиграл, зато встретил первого из своих многочисленных наставников — Джона Стюарта, который позволил ему пользоваться своими юридическими книгами. Как всегда, он был прилежным учеником.
«Если вы хотите стать юристом, — говорил позже Линкольн одному юноше, — не придавайте значения ни месту, где находитесь, ни людям рядом; просто достаньте книги, садитесь где угодно и читайте самостоятельно. Это сделает из вас юриста быстрее, чем любой другой способ».
Следующие двадцать пять лет он занимался юридической практикой. Как бы много он ни почерпнул из книг, именно опыт работы в зале суда и правовой системе сформировал его как юриста и как знатока человеческой натуры. С 1837 по 1860 год он участвовал более чем в пяти тысячах дел. Занимался завещаниями и купчими, делами о клевете и имущественными спорами. Вел дела о банкротстве. Представлял интересы рабов и рабовладельцев, преступников и несправедливо осужденных, железнодорожных компаний и простых поденщиков. Вел несколько дел по обвинению в скотоложстве и участвовал в разбирательствах по семнадцати убийствам (в двух случаях — как обвинитель). Выступал перед Верховным судом. Мирил враждующих супругов.
После единственного срока в Конгрессе с 1847 по 1849 год Линкольн вернулся к праву, начав «объезжать округ», как тогда было принято у юристов, преодолевая десятки тысяч миль по грязным, разбитым дорогам Среднего Запада. Он вел дела в Тремонте и Метаморе, Блумингтоне и Маунт-Пьюласки, Урбане и Дэнвилле, Шелбивилле и Декейтере. Ночевал в убогих постоялых дворах захолустных городков. Часами не слезал с седла. Переходил вброд разлившиеся реки. Встречал незнакомцев и головорезов. Спал в поездах. Имел дело с коррумпированными судьями. Веселил публику в тавернах и очаровывал подавальщиц в засаленных трактирах. Встречал человеческую порядочность. Скучал по семье. И все это время он возил в седельных сумках тома Евклида, чтобы на досуге учиться чему-то новому.
«Мистер Линкольн обладал безошибочной интуицией в отношении человеческой натуры, а также сильных и слабых сторон каждого человека, — напишут позже два его самых доверенных помощника. — Вся его жизнь была практическим изучением дрязг и тонкостей местной политики». Линкольн знал людей. Он знал мир. И знал его не понаслышке.
Юридическая практика — хоть на фронтире, хоть в большом городе — может исковеркать характер человека. Все же это состязательная профессия, построенная на поиске и эксплуатации лазеек, где обостренное чувство добра и зла способно стать помехой для прибыльной карьеры. Но именно будучи юристом, Авраам Линкольн заслужил репутацию «честного Эйба». Он получал скромные гонорары. Не обманывал клиентов. Не вводил в заблуждение суд. Серьезно относился к своей присяге. Он старался не доводить дело до суда, убеждая обе стороны пойти на мировую, — зачастую в ущерб собственному заработку. По его словам, ему была ненавистна сама мысль о том, что юристы, как правило, — нечестные люди. «Если вы не можете быть честным юристом, — говорил он, — станьте честным человеком, отказавшись от юриспруденции. Выберите другую профессию».
И все же он не был деревенщиной. Он знал, как сыграть на чувствах присяжных. Он был дьявольски хорош в перекрестном допросе: усыплял бдительность оппонентов, вводил их в заблуждение напускной простоватостью и щедрым использованием простонародных словечек. Мудрый, как змей [255], он славился умением обращать самомнение свидетелей против них самих. «Любой, кто принимал Линкольна за простачка, — говорил юрист, часто выступавший против него в суде, — очень скоро оказывался в канаве».
К чему было все это учение? «Говорят, у каждого человека есть свое особое честолюбие, — объяснял Линкольн. — У меня нет иного, столь же сильного, как стремление заслужить уважение ближних, сделав себя достойным этого уважения». Он хотел быть значимым. Он хотел оставить свой след.
Именно эта целеустремленность — этот «маленький двигатель, не знающий покоя», как описывал его один из друзей, — вытащила его из нищеты и позволила неплохо устроиться в жизни. Но в этом честолюбии, как и во многих наших устремлениях, скрывалась пустота, делавшая его уязвимой. Удары судьбы поначалу падали редко, а затем посыпались так быстро, что едва не убили Линкольна. Мать он потерял еще в девять лет — от молочной болезни [256], — но целая череда трагедий и неудач пришлась именно на середину его жизни. Он потерпел поражение на своих первых выборах. В 1831 году потерял работу в лавке. Прогорел, открыв свое дело. Имущество пошло с молотка за долги. Первая любовь умерла от тифа. Вторая невеста бросила его. Несколько лет спустя он сам разорвал отношения со своей будущей женой Мэри Тодд. Его первое юридическое партнерство распалось. Его не переизбрали в Конгресс. Он дважды проиграл выборы в Сенат. Похоронил своего трехлетнего сына Эдди.
Его всегда преследовала, как он сам это называл, «меланхолия», но после почти непрерывной череды неудач и потерь, случившихся на третьем и четвертом десятке лет его жизни, она переросла в тяжелую депрессию. Друзья удерживали его от опрометчивых действий. Он был «в бреду», как сказал один из них; «самый несчастный из живущих», по словам самого Линкольна. Стихотворение, которое Линкольн напишет и опубликует примерно в то время, рисует человека, терзаемого собственным разумом.
Примерно во время своего второго нервного срыва Линкольн ехал через Кентукки и наткнулся на группу рабов, скованных цепями по шестеро для отправки дальше на юг. В этой ужасной сцене его поразили две вещи. Первое — то, как люди «были нанизаны друг за другом, точно рыбы на бечевке». Этот образ наглядно явил ему жестокую реальность института рабства, который многие его сограждане пытались преуменьшить и оправдать. Второе — то, что эти мужчины и женщины, несмотря на всю несправедливость своего положения, казалось, не утратили способности испытывать радость и счастье — чувства, которые сам он не знал уже так давно. «Как же верно, что “Бог умеряет ветер для стриженой овцы” [258], — писал он другу, — или, иными словами, Он делает худшие из человеческих обстоятельств терпимыми, тогда как лучшие по Его воле остаются не более чем терпимыми».
Линкольн, сгибаясь под бременем собственной боли, мог бы запить. Многие на его месте утратили бы человеческий облик от подобного воспитания, очерствели бы от окружающего насилия, стали бы безразличными к чужим бедам из-за невыносимой тяжести собственных проблем. Он мог бы сдаться. Мог бы заглушить боль достижениями, властью и славой. Мог бы сделать что угодно из того, что делают люди, лишь бы заглушить боль бытия. «Оставаться таким, как есть, невозможно, — говорил Линкольн в минуту глубочайшего отчаяния. — Я должен умереть или стать лучше, так мне кажется».
Так он и поступил. Он решил не просто стать лучше, а делать мир лучше. Своему другу Джошуа Спиду он признавался, что не сделал ничего, чтобы «оставить по себе хоть какую-то память», ничего, чтобы повлиять на события и проблемы своего времени, что-либо дать будущим поколениям.
