Мудрость: как отличать важное от громкого и жить без самообмана - Холидей Райан
Глупец не меняется.
«Сомневаться в собственных первых принципах — признак цивилизованного человека», — говорил адмирал Хайман Риковер будущим морским офицерам. «Глупое постоянство, — заметил Эмерсон, выразив ту же мысль через отрицание столетием раньше, — это пугало скудоумных». «Если я честен перед собой от мгновения к мгновению, — сказал Ганди, использовав слово “пугало”, чтобы отвергнуть добродетель постоянства, — меня не тревожат противоречия, которые мне могут бросить в лицо».
Мудрость — это способность идти по жизни с готовностью изменить свое мнение. Это не значит, что мы отказываемся от ценностей, потому что они неудобны, но мышление должно развиваться. Мы должны расти. Новое выходит на свет. Убеждения и действия влекут обратную связь, что должно порождать новые убеждения и действия.
Безусловно, это во многом объясняет перемену в Эллисоне. Когда он впервые пришел к коммунизму, то был молодым музыкантом из Оклахомы. В последующие годы он много читал и писал, встречался со многими людьми, многое пережил. Мир сотрясла мировая война. Сталин обнажил то, что не могли скрыть ни пропаганда, ни иллюзии. Рывками, с перебоями, началось движение за гражданские права. Сколько он узнал о человеческой природе за это время? Насколько больше он стал знать?
«Я наговорил много глупостей, когда был в Консервативной партии, — сказал Уинстон Черчилль, сменив политическую партию в двадцать девять лет, — и ушел из нее, потому что не хотел продолжать говорить глупости» [199]. Конечно, было бы лучше, если бы мы вообще не ошибались с самого начала, но лучшее из того, что осталось, — изменить мнение сейчас.
Вот интересный вопрос, который стоит задать тем, у кого вы хотите чему-то научиться: «По какому поводу вы в последний раз меняли свое мнение? О чем вы сейчас думаете совершенно иначе, чем раньше? Где вы, как выяснилось, ошибались?»
Честные ответы — это признак силы ума и нравственной твердости.
Никто не считает Линдона Джонсона слабым только потому, что он пересмотрел свои взгляды на сегрегацию. Наоборот, мы думаем: «Давно пора».
Мы учитываем новые факты. Прислушиваемся к советам. Задаем вопросы. Если что-то не сходится с нашей картиной мира, мы не закрываем глаза — мы продолжаем копать, пока не признаем: либо неверен факт, либо неправы мы.
Кстати, именно так работает наука. Принято считать, что прорывы происходят в моменты великих открытий или божественного вдохновения. Озарения случаются, но это исключение, а не правило. Нет, наука — это постепенный процесс, и перемены в ней обычно рождаются из медленного распада старой парадигмы, когда общепринятая мудрость все хуже объясняет происходящее, — пока не возникает новая парадигма, которую затем принимают.
Мир сложен. Все постоянно меняется. Мы непрерывно учимся, открывая для себя то, чего не знали или не принимали в расчет.
Наш разум должен быть достаточно гибким и открытым, чтобы все это вместить.
Повзрослейте
Должно быть, его детство было ужасным.
Пусть семья и была богатой, над Южной Африкой той поры тяготело зло апартеида. Общество, построенное на угнетении, угнетает каждого; оно умудряется отравить угнетением все вокруг. Илона Маска — странного и не такого, как все, — безжалостно и жестоко травили.
Однажды школьные хулиганы отправили его на больничную койку — но отец тут же обвинил в случившемся его самого.
Дом должен быть для ребенка безопасным местом. У Маска все было наоборот. «Он был ужасным человеком», — сказал Илон об Эрроле Маске, своем отце. Бывало, он плакал, рассказывая о тех годах. «Вы и представить не можете, насколько все было плохо, — признавался Маск. — Он совершил чуть ли не все преступления, какие могут прийти в голову. Он совершил чуть ли не все злодеяния, какие только можно вообразить».
Ни один ребенок не должен говорить подобного. Выйти из такого нормальным невозможно.
«У нашего отца явно серьезные проблемы с психикой, — говорил брат Илона, Кимбал. — И я уверен, что мы их унаследовали». Отец то и дело обзывал сыновей идиотами и тупицами. Он и по сей день регулярно высказывает журналистам безумные и расистские вещи. «Он перекраивает реальность вокруг себя, — замечал Кимбал. — Он буквально выдумывает все на ходу и сам же верит в собственную ложь».
Ничего не напоминает?
«Внутри этого мужчины, — сказала как-то о бывшем муже первая жена Илона, — все еще живет тот маленький ребенок — мальчик, стоящий перед своим отцом».
В каком-то смысле каждый из нас — тот самый ребенок, стоящий перед своими родителями. Особенно если детство было тяжелым — эмоционально, физически или как-то еще. Защитные механизмы, которые вырабатывают «раненые дети», чтобы уберечь свое напуганное, отвергнутое или подавленное «я», психологи называют термином «адаптивный ребенок». Мы должны становиться «функциональными взрослыми», но некоторые адаптивные дети, сформированные дефицитом любви и внимания, на это не способны.
Когда я был младенцем, то по-младенчески говорил, по-младенчески мыслил, по-младенчески рассуждал [200]. Такими они и остаются.
Проблема в том, что мы больше не дети. Нам это уже непозволительно. Если мы застрянем в том возрасте, то рискуем принимать детские решения. Выдавать детские реакции. Возвращаться к детским суждениям.
Вам нужно повзрослеть. Иначе придется дорого заплатить.
Александр Македонский отправился на край света, чтобы превзойти отца и произвести впечатление на мать. Леонардо да Винчи, так до конца и не принятый своим отцом, потратил годы жизни на поиски идеального покровителя, который поддержал бы его и оценил по достоинству. Ричард Никсон, самый могущественный человек в мире, считавший себя вечным аутсайдером, до ужаса боялся показаться слабым или уязвимым. «Можете ли вы представить, каким был бы этот человек, если бы его хоть кто-нибудь любил?» — сказал однажды Генри Киссинджер о Никсоне.
Представьте, что вы позволяете недолюбленному девятилетнему ребенку принимать решения мировой важности. Представьте, что вы вверяете будущее своей жизни неуверенному в себе подростку. Представьте, что требуете от растерянного четырехлетки понимания всей сложности человеческих мотивов или умения находить баланс между краткосрочными и долгосрочными интересами.
А ведь именно так и поступают многие успешные и во всем остальном блестящие люди!
«Все ученейшие школьные и домашние учителя согласны в том, что дети не знают, почему они хотят чего-нибудь, — писал Гете в одном из своих романов, — но что взрослые не лучше детей ощупью бродят по земле и тоже не знают, откуда пришли и куда идут, точно так же не видят в своих поступках определенной цели и что ими так же управляют при помощи печенья, пирожного и розог, — с этим никто не хочет согласиться, а по моему разумению, это вполне очевидно» [201].
Но именно этим и должно быть просвещение, как сказал один философ: выходом человека из «состояния несовершеннолетия, в котором он находится по собственной вине» [202].
Вам не стать мудрой, если вы все еще опираетесь на представления о мире, усвоенные маленькой девочкой. Вам не быть рациональным, если вами по-прежнему управляют те же эмоции, что и мальчиком. Вы не сможете принимать верные решения, если вами движет то же, что двигало вами в детстве. И вы не достигли просвещения, если так и не оставили младенческое.
Глупцы цепляются за свой инфантильный взгляд на мир. Наше эго, наше самомнение, наша неуверенность — все это лишь попытка что-то компенсировать. Потребность в одобрении, жажда контроля, страх провала, неприятие дискомфорта и неспособность смотреть в глаза суровой правде — все эти импульсы маскируют более глубокие (и более ранние) уязвимости.
