Мудрость: как отличать важное от громкого и жить без самообмана - Холидей Райан
Слепо следовать условностям глупо… но столь же глупо слепо доверять чутью, полагая, что вы просто умнее условностей — лишь потому, что прежде доказали их неправоту.
Прецедент — это нередко плод мудрости, доставшейся дорогой ценой. Его нельзя просто так отбрасывать. Один из коллег Черчилля как-то заметил, что тот «чтил традицию, но высмеивал условности». Пожалуй, это лучший способ найти золотую середину: мы одновременно и сомневаемся, и уважаем; более того, мы сомневаемся в традиции именно из уважения к ней.
Миметическое желание — это путь наименьшего сопротивления. Занавес, отгораживающий пугающее, неудобное или сложное. Мы избавляем себя от труда задавать фундаментальные вопросы о себе и о жизни. Что я думаю? Чего я хочу? В чем истина на самом деле?
Когда все думают одно и то же, на самом деле не думает никто.
Знаменитый психологический эксперимент показал: люди меняют свое мнение о том, какая из двух линий длиннее, под влиянием ответов других участников, даже если это прямо противоречит их собственным наблюдениям.
Мы все так делали. И почти никогда из этого не выходило ничего хорошего.
Пузырь рано или поздно лопается. Лихорадка проходит. Правда выходит наружу. Мы смотрим назад и думаем: какими же мы были дураками! Что еще хуже, в глубине души мы знали, как надо.
Стоять особняком — это нормально. Приходить к собственным выводам — нормально. На самом деле это больше чем нормально.
Это наша работа.
«Если бы я хотел быть частью толпы, — сказал один из ранних стоиков, — я бы не стал философом» [189]. Не следуй за большинством назло [190].
Вы не похожи ни на кого из живших прежде… так зачем же думать и действовать как все остальные?
В эпоху разгула стадности, как сказал Стефан Цвейг о подъеме фашизма в Европе, а также о религиозном фанатизме времен Монтеня, требуются мужество, решимость и искренность. Нужно сопротивляться порыву принимать все на веру и соглашаться. Нельзя сливаться с толпой. Нельзя скатываться к самым ленивым, простым и удобным мнениям.
Мы должны думать своей головой.
Мы должны опираться на первые принципы.
Мы должны уважать прецедент, но подвергать его сомнению. Оспаривать его, не отметая при этом того, что важно.
Не ленитесь.
Трудитесь.
У вас есть мозг.
Пользуйтесь им.
Не сломайте себе мозг
Как и Монтень, Джон Стюарт Милль получил необычное образование.
Его начали учить греческому в три года. Совсем еще крохой он читал в оригинале Ксенофонта, а вскоре его усадили за Геродота, которого требовалось не просто прочесть, а осмыслить. К семи годам ему задавали диалоги Платона, в которых он должен был разобраться самостоятельно.
Таково было правило: отец ничего не объяснял, пока сын не исчерпает все собственные возможности.
К восьми годам Милль перешел к латыни и великим английским писателям. Цицерон, Тацит, Ливий, Ювенал, Квинтилиан, Фукидид, Демосфен, Аристотель, Шекспир, Гиббон, Смит, Юм; логика, философия, литература, политика, история. Час за часом, день за днем он погружался в тексты выдающихся мыслителей, поначалу с трудом, но в итоге осваивая их — к потрясению всех, кто встречал этого вундеркинда.
«Мой отец, — вспоминал Милль, — требовал от меня не только всего, на что я был способен, но и многого, что было мне просто не под силу». Ведь ему приходилось не только учиться самому; на нем лежала обязанность передавать усвоенное восьмерым младшим братьям и сестрам.
Нет сомнений, что эти методы сформировали великий ум — еще до наступления зрелости. К семнадцати годам Милль уже работал чиновником в Ост-Индской компании, поражал лучшие умы своего времени в дискуссионных клубах, и перед ним открывалась невероятная карьера. Он был полон честолюбия и масштабных идей. Человек, взращенный образованием, которое было доступно немногим, был готов изменить мир.
Внешне все казалось благополучным, но в глубине скрывались опасные, разрушительные течения. Всякий, на кого давят с такой силой, обречен сломаться.
У него возник, казалось бы, невинный вопрос: что, если все его интеллектуальные замыслы осуществятся? Что, если он достигнет просветления, ради которого столь упорно трудится? «Принесет ли тебе это подлинную радость и счастье?» — спросил себя Милль.
И ответ сразил его наповал: «Нет!»
Позже он напишет, что в тот момент рухнул весь фундамент его жизни. Это была не мимолетная хандра, а тяжелейший интеллектуальный и эмоциональный кризис. Книги, которые во многом были его друзьями, теперь не могли удержать его внимание. Он утратил всякую мотивацию. Все казалось бессмысленным. Не с кем было поговорить, невозможно объяснить чувства. Он был в отчаянии.
Со временем это состояние назовут нервным срывом. Сегодня мы назвали бы это выгоранием. Это была депрессия, вызванная перенапряжением, переутомлением и непосильным бременем ожиданий, которые он никогда не выбирал сам.
Не нужно быть дипломированным психологом, чтобы безошибочно указать на отца Милля, который обращался с мальчиком скорее как с машиной, чем как с сыном (недаром Милль написал, что отец — последний человек, которому он мог бы поведать о своих душевных терзаниях).
Пружина закручивалась все туже и туже и в конце концов лопнула. Увы, это не редкость. «Большая ученость доводит тебя до сумасшествия», — говорит Фест Павлу в Библии [191]. Ницше сошел с ума. Агассис превратился в одержимого расиста. Хантер Томпсон стал жертвой препарата, который принимал ради энергии и концентрации. Препарат разгонял и перегревал его мозг, пока тот не износился, превратив последние тридцать лет его жизни в творческую пустыню.
«От великого до смешного, — заметил Вольтер, — всего один шаг» [192].
Этот путь особенно короток, когда ваша гениальность во многом держится на сомнении. Можно доиграться до того, что вы выбьете все ножки у табурета, на котором сидите, — и лишитесь опоры. Если подвергать сомнению все, что останется? Вы так наловчились спорить, что теперь спорите с самим собой.
Компульсивная, одержимая сосредоточенность породила ваш блеск, но играть с ней опасно. Как увидеть грань между секретным оружием и нездоровым самокопанием? Когда вы загоняете себя, потому что дисциплина всегда была вашей силой, но при этом лишаетесь сна и равновесия, уже невозможно отличить дерзкую идею от безумной.
Раньше об Илоне Маске говорили: «Он гениален». Теперь говорят: «Что стряслось?»
У поведения Маска много правдоподобных объяснений, но самое вероятное — сочетание лекарственных препаратов, славы и переутомления… и это можно было предотвратить. Нет ничего нормального и здорового в том, чтобы получать внимание сотен миллионов людей изо дня в день, — и, хотя внимание может вызывать своего рода подъем, большую тревогу вызывают и его признание в употреблении препарата, который может ухудшить когнитивные функции, концентрацию и способность принимать решения, и изнурительный график работы. «Один урок я усвоил: не пишите твиты под снотворным, — сказал однажды Маск. — Можете пожалеть». Это не тот урок, который стоит усваивать на горьком опыте, если вы управляете несколькими публичными компаниями такой значимости.
Слишком много информации. Слишком много плохой информации. Слишком много стресса. Слишком много раздражителей. Не хватает времени, не хватает питания, не хватает восстановления, не хватает заботы.
Не хватает покоя. Не хватает дружбы. Не хватает любви.
Нельзя только сидеть и думать. Нельзя жить без сна, без хобби или радости.
Только глупец истощает единственный мозг, который ему дан.
Вот главная задача: защитить этот дар, пойти против течения и не сойти с ума по мере того, как мы становимся успешнее.
