Влюбленные мужчины (ЛП) - Уэлш Ирвин

Не о том, кто с кем шпилился? Чьего брата пырнули в этот раз? Кто вчера накидался? Кто закрысил наркоту? Должны ли фанаты «Хибс» угрожать семье Мерсера за то, что он сделал? Я вот с этим не согласен, они ж не виноваты.

Но нужны реальные бабки, чтобы купить себе время на это и мочь рассуждать с позиции образованного просветления. И насколько же безответственно тратить деньги, не имея стабильного дохода. Ну как «Хибс», типа. Эли никогда не будет со мной, если я по жизни не устроюсь. Я увижу как Больной женится и скажу ей, чтоб она уже успокоилась! Что я один её люблю! Пацанам дома этот лосьон после бритья спихну! А потом потрачу остатки заначки на дорогую клинику, в которой тебя навсегда могут избавить от наркотиков. Привести уже башку в порядок раз и навсегда. Это недёшево, ясен пень! Воровство – это ловушка. Я теперь избегаю Второго Призёра, слишком стыдно, что я до сих пор не вернул ему ту лопату, которую одолжил прошлой зимой. Но пока продолжаю воровать: сумка с хабаром сбивает одного хищного кошака со следа!

Я добираюсь до Пикадилли-Серкус, чтобы встретиться с Франко, как договаривались. Какая ж тут толпа, мужик, толпы туристов, все фоткают неоновые вывески. И статую эту, типа маленького купидончика –или как там его– с луком и стрелами. И он шмальнёт этой стрелой любви прямо в сердце Эли, как только она увидит фотографии, которые я собираюсь щёлкать-щёлкать-щёлкать, я докажу ей, что Больной внатуре женат! Но главное не палиться перед этим психопатом, перед Фрэнсисом нашим.

Замечаю его, стоит около паба «Ward’s Irish House», пялится на прохожих этим своим злобным взглядом исподлобья. Подхожу ближе, вижу, что «Ward’s» закрыт. Они от всего открещиваются, чувак. Я с этим не согласен: нужна ж какая-то связь с прошлым, но это как бы не от таких, как я, зависит.

Франко злющий как чёрт. – Закрыли нахуй, – говорит… – «Ward’s». Пиздатый был паб, – ворчит он, затем засекает мою сумку, – Это чё за хуйня?

– Продвигался маленько, типа. Лосьон после бритья. Ребятам дома спихнуть.

Рожа у него становится прям злобная такая, бешеная. Даже злее, чем до этого. – Ты каким хуем потащишь эту хуйню палёную на Кингс-Кросс, долбоёбина тупая? Хочешь, чтоб эти пидорасы с отеля тебя спалили? Так ты сразу на ней напиши «спизженное», – его глаза бегают по сторонам. Только он это говорит, и две полицейские машины влетают на кольцевую. Превращая Пикадилли в Брэндс-Хэтч, как поется в той песне¹²⁶ . – Здесь свиней дохуища! Блять, если нас повяжут и я пропущу из-за тебя свадьбу… ты где это взял?

– С точки на Инглистонском рынке.

– Ты чё несёшь, уебан!?

– Ну Инглистон, в Лондоне. Рядом с хатой Больного.

– Это, блядь, Ислингтон, урод ты ебаный! Ис-линг-тон!

Да кого я обманываю? Это его обычное выражение лица. – Я не виноват, как увидел на карте, так и прочитал, я ж по жизни чутка дислексик. И что мне с этим делать тогда? В отель отнести?

– В отеле камера ебаная висит, прям над стойкой регистрации!

– Да там лица никто не разберёт-

– Зато сумку у тебя ахуенно видно, клоун ты хуев!

А вот это уже лишнее, чувак, прям по живому. Ну типа ты можешь называть приятеля как угодно, но нельзя ж слово на букву «к» использовать.

Если по чесноку – Франко красава: сам врубается, что борщанул. Понижает голос до шепота: – Какой-нибудь пидор стуканёт копам, и они тут же приедут с облавой. Угадай, кого повяжут? – тычет себе в грудь, снова приводя себя в бешенство. – Я не собираюсь сидеть из-за вороватого оборванца с полной сумкой говна, – и он пинает мою сумку.

– Но тут и годный товар есть. Фотики и всё такое.

– Ты говорил, что это одеколон для пацанов, – открывает и заглядывает внутрь.

– Ну, типа, и это тоже…

Он достаёт фотоаппарат в упаковке: – Дешёвка, которую ты выкинешь нахуй!

– Но они ж отлично работают! Обычные фотики, – говорю я и застёгиваю сумку.

– Ладно, доедем до ёбаного вокзала Виктория и засунем её в ебаную камеру хранения. Мне предложили ахуенную делюгу в Ньюкасле, так что я рисковать не буду, чтоб не въебаться. Но стоит понимать, это Нелли Хантер замутил, а значит, ты никогда не услышишь конца этой истории, так что шло бы оно всё нахуй.

– Как там Нелли?

– Все ещё в Манчестере ебаном с той девчонкой, которая выглядит и звучит как та пизда из «Улицы Коронации».

– Ясненько… а чё там с камерой хранения?

Он достаёт из кармана замызганную туристическую карту, такие в отеле на халяву дают. Жёлтый от никотина палец тычет в вокзал Виктория. – Это рядом с тем отелем, где проходит этот ёбаный предсвадебный банкет!

Ничё не скажешь: этот хищный кошак в чём-то да шарит. Короче, мы двигаем до Оксфорд-Серкус и спускаемся в метро. Кайфовая штука метро, так удобно добираться куда хочешь. Сидим в вагоне, все тупо смотрят перед собой, никто не разговаривает, кроме нас. А мы трепемся о школе: прям путешествие по закоулкам памяти. Это я начал, разогнал тему про то, что меня особо не учили. Ну что не виноват я в этом, типа.

Франко, уставившись вперед, пасёт каждого садящегося и выходящего из поезда человека, и говорит низким рычащим голосом: – Всю свою жизнь я хотел пойти в Д.К. А в тот самый ёбаный год, перед тем как я ушёл из школы, они, блять, взяли и закрыли его, объединили со снобским ёбаным Тринити ¹²⁷, – он поворачивается ко мне. – Я бы не продержался там и десяти минут, блять, вот и пошёл в Литскую с вами, оборванцами…

Ой-йой… Д.К. – это школа Дэви Килпатрика, или Дом Кретинов, как её в народе называли. Я знаю, к чему он клонит, надо бы сменить тему…

– А ещё кто из литских на свадьбу приедет?

– Темпс, Второй Призёр.

Чувак, Второй Призёр … лопата…

– Ага, они со мной учились в Литской. Больной ещё… – его голос снова понижается, – …и это ворьё блядское, Рентон. А мы все знаем, чем это кончилось!

– Точняк, – отвечаю, а сам на нервах весь, чувак. Я ж в курсах: только разговор о Марке заходит, Франко становится мрачнее тучи.

Так и вышло: только мы выходим на станции Виктория, попадаем в основную часть вокзала, а он уже с катушек съехал. – В рот я этот Лондон ебал. Одни кидалы ебаные. Нас ещё тут и наебали!

– Но нас-то наш кореш кинул, из Лита.

– Я, БЛЯТЬ, ЗНАЮ, НО ОН СДЕЛАЛ ЭТО ЗДЕСЬ! – он оглядывается и делает глубокий вдох. – В Лите он такую хуйню не стал бы проворачивать!

Даже не знаю, что сказать, чувак.

Но хуже всего то, что камера хранения оказалась закрыта. – Вот чья это, блять, идея… – смотрит на меня, – …переть всю эту хуйню… в камере хранения её оставлять, ёб вашу мать!

Тут я вижу работника British Rail. – Давай спросим, – говорю я, и мы несёмся к нему узнать, в чём дело.

– Терроризм, – говорит парень. – Камеру хранения сейчас открыть нельзя.

– Логично, – говорю я.

– Хули тут логичного? – бесится Франко, сверля глазами беднягу. – Мы чё, на террористов ебаных похожи? Мы, бля, шотландцы, уёбок, а не ирландцы!

У бедного парнишки чуть глаза не выскочили от шока. – Прошу прощения, сэр, но у нас есть отдел жалоб, в главном зале, – он показывает в ту сторону.

– Да брось, Франко, – говорю я, – пацан-то не виноват. Он просто свою работу делает, так ведь, дружище?

– Пидрила нас террористами, блять, назвал. – Франко всё ещё сверлит бедолагу взглядом хищного кошака.

Ох, чувак, этот горемыка, кажется, сейчас обделается. – Прошу прощения, сэр, я и в мыслях не имел, что вы и ваш друг – террористы…

– Тогда почему камера хранения для нас закрыта?

– Согласно правилам железной дороги, камера хранения должна быть закрыта для всех, сэр, не только для вас. Из-за инцидентов: террористы оставляли в ней взрывные устройства. Это крайне опасно для наших сотрудников и, разумеется, для всех законопослушных граждан, таких как вы.

Не, мужик, назвать Франко законопослушным гражданином – это перебор. Как и меня, так-то! Но злобный кошак смотрит на меня и говорит: – Ладно, Спад, валим нахуй с этой станции уебанской, – и он разворачивается и уходит.