Влюбленные мужчины (ЛП) - Уэлш Ирвин

– Эти парни тебя не жалели! Жёстко отделали, – еблет принадлежит пузатому типу, чья кожа кричит о нехватке витаминов.

– Да ещё как отделали! – второй поменьше, квадратный, с огромными плечами. На нём кромби. – Ага, они тебя и по башке пнули, и по яйцам потоптались…

Чувствую острую боль, но не в яйцах – внизу живота. – Ты думаешь… одолжение мне делаешь… рассказывая, как они меня ебашили, пока я в отключке был?

– Да просто рассказываю, что тут вообще было, – говорит Маленький Боксер, кивая на Красноёблого.

– Съебали нахуй с глаз моих…

– От пидарюга! Помочь же, блять, хотели уёбку! Теперь понятно, хули тебя эти пацаны отпиздили: нехуй в шубе бабской ходить! Парни явно чё-то неладное учуяли!

– Учуяли, как пить дать – говорит Красноёблый, приближаясь в моём размытом поле зрения, – добавь-ка это к общему счёту!

Мелькнула рука – хруст в челюсти, затем в шее, теряю равновесие и падаю на землю.

Прихожу в сознание: я в больнице, моё тело разрывается от боли. Я тоскую по Лондону каждой фиброй своей души. На носу у меня повязка. Ёбаный в рот, только не мой прекрасный нос…

Вытащите меня уже из этой зверской обители, заселённой пиктами ¹⁰⁰!

Приближается бочка в униформе медсестры. Говорит, что у меня сильное сотрясение, велит лежать смирно. Нос сломан, но его уже вправили. В горле так пересохло, будто я глотал пылающий елдак самого Сатаны. Я тянусь к кувшину с водой на тумбочке. Она пихает меня обратно, но потом всё-таки наливает стакан. Делаю глоток. – Вот так, – говорит она успокаивающе.

Я снова проваливаюсь в глубокий сон.

Проснувшись, я ощущаю через сомкнутые веки тёмные фигуры на фоне тусклых ламп, освещающих палату. Ноздри раздуваются от столкновения запахов, пробивающихся сквозь медицинский смрад: Obsession от Calvin Klein схлестнулся с чрезмерно сладким Aramis.

Открываю глаза, вижу Аманду и Маму, сидящих у моей кровати, на их лицах считывается тревога. В глазах пляшет страх. Я хочу выследить и убить всех причастных к этому акту насилия надо мной. Аманда сжимает мою руку. – Саймон… что случилось? Твой нос…

Боже, я влюблен. Любовь этой женщины просто ошеломляет. – Точно не скажу… – пытаюсь сформулировать приемлемую ложь, – судя по всему, какая-то грубая попытка ограбления, вероятно, из-за Fendi, – объясняю я ей, опираясь на всплывшее в памяти свежее лондонское таблоидное словоблудие о моральной панике, соперничающей с забастовками, терроризмом и футбольным хулиганством. Но Эдинбургские же неадекваты обычно не прибегают к насилию ради материальной выгоды. Они склонны это делать просто потому, что получают от этого удовольствие. Большинству из них было бы стыдно, либо они сочли бы недостойным, обшарить карманы уебана, которого они только что -исключительно из спортивного интереса-размазали по асфальту в стонущее месиво.

– Да что это за-эх город! Fineto! Конченый, – восклицает мама. – Посмотрите, что они сделали с моим мальчиком! Его прекрасный нос! Он же отец!

Вот теперь я жажду их ухода и восхваляю медсестру, которая настаивает, что мне действительно нужно отдохнуть, прежде чем они проведут ещё какие-то тесты, чтобы убедиться, что со мной всё в порядке. Умереть сейчас было бы особо трагично: состояние Коннингсби выбивается у меня из-под носа беспечными кулаками и ботинками разношёрстных уличных безнадёг-забулдыг, ревностно чующих успех…

На следующий день меня выписывают, Аманда с Карлоттой везут меня домой. Вправленный нос, к счастью, будет в полном порядке, как и раньше, но мне настоятельно рекомендовали покой из-за сотряса. А он пиздец какой жёсткий: если повернуть голову в сторону или слишком быстро встать, начинаются приступы тошноты, но, к счастью, они стихают почти сразу же, как только я подавляю их на уровне симптома.

Всё, что я могу делать в ближайшие пару дней – тихо-мирно сидеть дома, пялясь в тупые дневные ТВ-программы. Поначалу гиперопека Аманды, Мамы и сестёр ещё терпима, я походу даже отвоевал немного статуса, потерянного с появлением новичка, потому что Мэндс начала постоянно называть малыша «засранец» в телефонных разговорах с подружками. Однако вскоре это становится ещё большей мозгоёбкой, чем черепно-мозговая, ведь сострадание неизбежно сменяется контролем.

Я убеждаю их взять мальца с собой в город. Благословенный покой!

Я сдаюсь после двух часов одиночества: несмотря на лёгкую шаткость, я всё же решаю выйти подышать воздухом и найти компанию, лишённую вагин. Записная книжка прожигает карман куртки. Марианна: не могу поверить, что мы больше никогда не поебёмся! Но я должен хотя бы попытаться держаться на пути истинном.

К моему сожалению, единственный человек не-женского пола, которому я могу позвонить – это Спад Мёрфи. Мы встречаемся у статуи королевы Виктории в начале Уок. – Круто, что ты позвонил, типа, – говорит он, хотя по нему этого не скажешь. – Что там по свадьбе?

– Снова в силе. Июль следующего года. Я вам обоим отправил приглашения. Придут со дня на день.

– Славненько! Жду не дождусь. Франко собирался одолжить мне бабки, но сейчас-то он в тюряжке, так что с этим напряг… – он замолкает, выглядит так, будто только увидел меня. – Что с тобой стряслось? Твой нос! Глаза! Губа!

– Наткнулся на примитивных кретинов, которых в этой дыре можно встретить, даже когда просто идёшь по своим делам.

– И они тебя отмудохали, – радостно напевает он.

– А ты хули такой счастливый? – бурчу я. – Господи, блять, боже, да что не так с этим местом? Почему психопаты, ебашущие невинного человека в кашу, вызывают столько радости у местного населения? Я приглашаю тебя на шикарную свадьбу, а ты лыбишься, как клоун ебаный, с того, что я стал жертвой многократных избиений?

– Прости… дело-то не в этом… я просто думаю о компенсации, типа. Огромные бабки, Сай!

В своём горе я даже и не подумал об этом! Исходя из принципа, что сломанные часы показывают правильное время дважды в день, мы заполняем форму на получение компенсации в отделении полиции за нанесённые травмы.

План посыпался с самого начала. Сидим в приёмной, Спад дёрганый весь, потеет. Стоящий за стойкой коп с экземой на роже чует запах аферы даже сквозь смрад собственного гноя. Сомнений не остаётся: как только мы выйдем за дверь, заявление будет скомкано и выброшено в корзину под раскаты свиного гогота.

Я чувствую, что презрительные взгляды ментов направлены не только на Мёрфи, но и на меня – снова идёт кровь из носа. Кислый коп за стойкой, тряся шелушащейся головой, протягивает мне кусок кухонного полотенца, уже пропитанный его потом.

– Не заляпай бланк кровью, – услужливо предупреждает Спад.

Прогулка на свежем воздухе, как это обычно бывает с Мёрфи, оборачивается пустой тратой времени. Мы бесцельно бродим по докам, заходим в кафе, и мне приходится ещё час слушать спекулятивный бред человека, совершенно разжижённого и генетикой, и наркотиками. – Помнишь, как Марк говаривал о «Преступлении и наказании»? – внезапно рявкает он, в несвой ственной ему манере просветления.

Так и тянет сказать: «не упоминай имя этого вора», но любопытство берет верх. Я читал эту книгу, и как раз по совету Коварного Рыжего Ублюдка.

– Да, дилемма Раскольникова.

– Это то, с чем все мы сталкиваемся, – он внезапно становится мудрым и глубоким, – ну типа, когда ты делаешь что-то, что вот знаешь, что плохо, но думаешь, что тебе это сойдет с рук. И пониманием того, что это плохо, ты сам себя наказываешь, типа. Ну или Бог.

– Да нет же, дружище, – я закатываю глаза. – Тебя наказывает совесть. Твоя собственная слабость. Чтобы обойти это, нужно быть сильным. Подавить свою совесть.

Этот тезис – кол, вонзенный в его открытое нараспашку сердце, его рот расползается в ужасе. – Но у всех должна быть совесть! Чтоб знать, когда поступаем плохо!

– Знать, когда поступаем плохо, и ебать себе мозги по этому поводу – это две совершенно разные вещи.

– А может, когда мы её игнорируем, как бы, – робко надеется он, – мы просто копим больше боли на будущее.