Моя любимая ошибка (ЛП) - О’Роарк Элизабет

Я поднимаю взгляд от стейка, который никак не могу доесть.

— Да, я задавалась этим вопросом первые три дня своего тура. В конце концов я решила, что он просто очаровал тебя.

Отец откидывается на спинку стула и улыбается.

— Признаюсь, было трудно злиться на него, но нет, дело не в этом. Есть только одно оправдание тому, что он сделал с Марен, которое я бы принял, и именно это он сказал. Он сделал это ради тебя.

Я смотрю на него.

— Ради меня? Какая мне от этого польза?

Он взбалтывает вино в бокале.

— Твоя сестра — милая девушка, но в мире есть мужчины, которые предпочитают женщин с характером. Или, в твоем случае, с сильным характером. Чересчур сильным характером, некоторые могут сказать…

— Ты можешь остановиться.

Он улыбается.

— И Миллер, к его чести, относится к их числу. Поэтому, как только он понял, что влюблен в семнадцатилетнюю сестру своей девушки, он сделал самое ответственное, что мог, и ушел. Потому что он знал, что ты еще слишком молода и что уйти как можно скорее — будет для тебя лучше всего.

Я вспоминаю наш момент на кухне коттеджа на рифе «Морская звезда». Я думала, что это только моя фантазия, повторение последнего дня в Хэмптоне, когда я получила то, о чем мечтала десять лет.

Но, возможно, это была и его фантазия.

Ведь именно это и происходило все то лето, не так ли? Для нас с Миллером ссоры были прелюдией. Я была слишком молода, чтобы понять это в то время и, возможно, он был слишком молод, чтобы понять это так быстро, как должен был.

Но когда он понял, он ушел, ведь что еще он мог сделать?

Если собрать все вместе, то ничто из этого меня не удивляет. Миллер, прежде всего, хороший человек. Он не хотел причинять боль Марен, не хотел причинять боль мне, и чтобы свести ущерб к минимуму, позволил нам обеим поверить в то, что он внезапно превратился в эгоистичного придурка, и продолжал позволять нам верить в это еще десять лет. Он изменил свой маршрут в Танзании, чтобы подстраховать меня, и отказался от своего сафари, чтобы уберечь меня от трагической ошибки. Он годами отдавал и отдавал все, что мог, а я отшивала его и обвиняла в преследовании в начале нашего восхождения. Я закрываю лицо руками.

Боже мой. Я не хочу плакать здесь, на людях. Когда друзья моей матери наблюдают за нами из другого конца зала, когда здесь не меньше дюжины людей, у которых на быстром наборе есть обозреватель светской хроники.

— Это всегда выглядело бы странно, — тихо говорю я, взяв себя в руки. — Если бы я с ним встречалась, это бы ни к чему не привело. Представь, какими неловкими были бы все семейные события. И люди бы сплетничали.

— Действительно, — говорит он, кивая. — Это было бы очень неловко в течение очень долгого времени.

Некоторое время мы сидим молча. Он ест, а я перекладываю свою еду. В его словах нет ничего плохого, я не собираюсь отнимать что-то у Марен, а такие мужчины, как Миллер, встречаются раз в жизни. Но мне придется столько всего сломать, чтобы мы могли быть вместе. И это определенно означает причинить боль сестре.

— Знаешь, когда ты была маленькой, — продолжает он, — мы купили книгу для няни «Как контролировать вашего волевого ребенка». Ты еще не умела читать, но суть уловила, наверное, потому что она открывала книгу и цитировала ее, чтобы заставить тебя вести себя хорошо, и ты попыталась спустить ее в унитаз. И долгое время ты оставалась тем же самым ребенком. Ты входила в каждую комнату и разговор готовой к битве, но это также превратило тебя в женщину, которая должна была все делать правильно, и ты ломалась, когда у тебя не получалось.

Мы смотрим друг на друга. Он говорит о Робе.

— Ты долгое время не была счастлива, а еще ты перестала бороться, пока не вернулась из Африки. Именно там ты вновь нашла свою искру, иначе ты бы не сбежала до того, как тебе сделали предложение. Ты бы не стала отчитывать свою мать в больнице, как рассказал мне Чарли. Так что борись за то, чего хочешь. Будь готова причинить боль некоторым людям, чтобы не навредить Миллеру или себе. Пришло время снова стать ребенком, который спустил книгу в унитаз.

Я оглядываю дорогой ресторан, всех людей, которые не выглядят счастливыми, уставились в свои телефоны и не слушают собеседника. Сколько из них стали такими, потому что отказались от чего-то, потому что согласились на хороший конец вместо счастливого? Они — люди вторника, как и я уже много лет.

То, что я попытаюсь добиться того, чего хочу больше всего, не гарантирует ничего хорошего. Наши с Миллером отношения могут закончиться, Марен может никогда меня не простить.

Но, я знаю, что на какое-то время получу жизнь, в которой будет больше пятниц и суббот, чем у меня сейчас.

И даже если ничего не получится, даже если эта жизнь будет удручающе короткой, я готова бороться за еще несколько таких дней с ним.

Я иду по Центральному парку. Это один из тех ранних весенних дней, которые обманывают вас, заставляя думать, что зима закончилась. С деревьев капает, снег на траве превращается в слякоть. Роб любил такие дни. Роб любил многое, и именно поэтому быть рядом с ним было так приятно — он напоминал мне, почему я тоже должна это любить. У него было так много замечательных качеств, но, думаю, изначально меня привлекло то, что он напоминал мне Миллера — у него была такая же искренняя улыбка и такие же широкие плечи, он был из тех, кто не бросит друга или даже позволит девушке, которая ему ужасно нравится, рисковать своей жизнью, поднимаясь на Килиманджаро. Мне нравилось, как он познавал мир, пробовал новое и не боялся отказаться от привилегий, в которых он вырос.

Но сначала я полюбила Миллера, теперь я это знаю. Я любила его с того момента, как он вошел в столовую моей матери, и это чувство никогда не проходило. Я просто старалась подавить его, насколько это было возможно.

Я думаю, что все мое горе за последние несколько лет было связано не столько с Робом, сколько с тем, что он олицетворял. С ним я в последний раз чувствовала надежду на будущее, в последний раз я была по-настоящему счастлива, и я не хотела позволять себе забывать об этом.

Но теперь я вспомнила.

Я сворачиваю к эллингу Центрального парка. Может быть, это не самое подходящее место для прощания, и пик Ухуру подошел бы лучше, но ему бы понравилось, я думаю. Он хотел бы оставить небольшой отпечаток в том месте, где он взял меня за руку и сказал, что я — тот человек, с которым он хотел бы провести жизнь.

Я не совсем уверена в законности развеивания праха здесь, но если я собираюсь снова стать человеком, который рискует, думаю, это хорошее место для начала.

Я прижимаю урну к груди и крепко держу ее там.

— Мне так жаль, — шепчу я. — Мне так жаль, что я все испортила. Я бы хотела, чтобы у тебя была возможность прожить каждый день с того момента до настоящего, и я знаю, ты бы использовал их по максимуму. Я не могу ничего изменить, но и не могу продолжать быть сломленной этим. Я люблю тебя, Роб. Надеюсь, ты знал это. Надеюсь, ты и сейчас это знаешь. Я люблю тебя, но я действительно хочу жить снова.

Я плачу, опустошая урну над тающим льдом озера.

Когда я открываю глаза, пепел уже почти исчез, и это заставляет меня плакать еще сильнее, но Роб — последний человек, который хотел бы, чтобы я стояла здесь и размышляла, не совершила ли я ошибку. Как и Миллер, он хотел бы, чтобы я шла вперед и жила полноценной жизнью за нас обоих.

Я планирую попытаться.

Когда последний пепел исчезает, я достаю свой телефон, чтобы сделать следующий шаг к той большой жизни, которую я действительно хочу.

— Привет, Марен, — говорю я, когда она берет трубку. — Можно мне приехать?

Глава 28

Кит

Квартира Марен на 57-й улице — это нечто прекрасное. О ней писали журналы. Один очень известный номинант на премию Оскар однажды сделал нелепое предложение купить ее прямо на месте. Конечно, она наняла декораторов, но буйство фантазии было ее собственным. Смелые обои с пальмами на одной стене в сочетании с розовыми бархатными креслами. Другая стена, выкрашенная в глянцевый угольно-серый цвет, отделана светло-серым деревом. Конечно, пол покрыт собачьими игрушками и чем-то похожим на экскременты, что немного портит шикарную атмосферу.