Моя любимая ошибка (ЛП) - О’Роарк Элизабет

Когда я не с Марен, я разговариваю с разными людьми из администрации Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе. У меня было два очень долгих разговора с консультантами, которые снова и снова восстанавливают цепочку событий. Если мне удастся убедить их, что я не просто сломалась от учебного стресса, мне придется пересдавать экзамены. Я достаю свои старые записи и пытаюсь заниматься, чтобы отвлечься, но это не особо удается.

Я так скучаю по Миллеру, что по ночам только и делаю, что борюсь с тем, чтобы не написать ему, а когда просыпаюсь в темноте, всегда наступает момент, когда я думаю, что расставание с ним было дурным сном, и если я подвинусь на дюйм назад, то найду его там, теплого, твердого и полностью моего.

Самое странное, что за все эти ночи, мне ни разу не приснился Роб.

— У тебя печальный голос, — говорит мой отец, когда мы разговариваем. — О чем грустишь?

— Ни о чем, — отвечаю я. — Ты же знаешь, я ненавижу Нью-Йорк зимой. Здесь тоскливо.

— Твоя мама говорит, что ты слишком худая.

— Моя мама сказала, что я выгляжу слишком худой?

Он вздыхает.

— Нет, вообще-то она сказала, что завидует тому, как ты похудела, а это говорит о том, что ты слишком худая. Почему ты не ешь? Ты больше не работаешь на меня, разве благодаря этому не сбылись все твои самые смелые мечты?

Мне хочется плакать. Я сейчас разрыдаюсь. Черт.

— Я действительно не в настроении для сарказма, папа. — Я вешаю трубку, пока он не услышал, как я плачу.

Папа: Котенок, это был не сарказм. Ты несчастлива, и это очевидно, я просто хочу знать, почему.

Я не отвечаю ему, потому что какой в этом смысл? Сказав ему правду, я гарантированно сделаю еще хуже.

На следующий день я иду к Марен домой. Она пытается сделать мне зеленый сок и спрашивает, что не так. Моя мама приходит и спрашивает, какую диету я соблюдаю, потому что она тоже хочет похудеть.

Я не знаю, как долго еще смогу притворяться.

Я притворяюсь, что я не несчастна, хотя я несчастна, я притворяюсь, что я хочу быть в Нью-Йорке, хотя я не хочу, я притворяюсь, что я не знаю, чего хочу от жизни, хотя я точно знаю, чего я хочу от жизни — это просто невозможно.

Я провожу много времени, думая об этой гребаной резинке для волос. Она кажется мне угрозой, девушка, которая оставила ее. Она была тем запасным вариантом, к которому он уже вернулся? Каждый раз, когда я представляю ее на его тумбочке, а потом представляю, что она пропала, паника наполняет мою грудь, как будто резинка для волос символизирует собой тикающие часы, ограниченное время, которое у меня есть, чтобы сказать Миллеру, что я была неправа, но я не могу сказать ему, что я была неправа. Никогда не смогу.

В конце недели я встречаюсь с Марен за ланчем. Что-то в ней изменилось — она больше не волнуется, но и не лучится надеждой.

— Как дела? — спрашиваю я.

— Ничего, — отвечает она с натянутой улыбкой. — Я просто думаю, что уйти будет сложнее, чем я думала. Он будет вести себя, как засранец.

Она не ошибается, но…

— Ты знала это с самого начала. Что изменилось?

Она проводит пальцем по нижней губе.

— Я знаю, это прозвучит нелепо, потому что я не должна позволять своей влюбленности в кого-то быть определяющим фактором в решении вопроса о том, уйду ли я от мужа, и это действительно не так, но надежда на то, что с Миллером что-то получится, была как чайная ложка сахара, которую я принимала вместе с горьким лекарством. Спасательный плот. Что-то, что вселяло оптимизм.

Я сглатываю.

— Да, наверное, лучше не смешивать эти две вещи.

— Ты меня знаешь. Я начинаю мечтать и половину времени убеждаю себя, что это происходит на самом деле. Это было безумие.

Значит ли это, что она поняла, что не любит его? Значит ли это, что он когда-нибудь сможет быть со мной?

— Значит, ты решила оставить все как есть? — спрашиваю я.

Она вздыхает.

— Я не уверена, что у меня был выбор. Миллер с кем-то встречается.

У меня перехватывает дыхание.

— Сесилия Лав? — спрашиваю я, все еще не дыша, пока жду, молясь, чтобы топор не упал.

Она качает головой.

— Профессор астрономии, которая была в Германии несколько месяцев, но все это время летала туда-сюда. Думаю, она вернется домой в конце апреля.

Я закрываю глаза, вспоминая, как он говорил, что только что приехал со встречи в Германии. Называл созвездия, которых больше не существует. Очевидно, она была источником информации.

Может быть я тоже все придумала, потому что мне казалось, что все было так хорошо. Мне было так легко представить, как мы продолжаем жить вместе, и я была уверена, что он думает о том же. Может быть, я так же хорошо умела обманывать себя, как и Марен. Но то, что я услышала сейчас, подтверждает одно — я выжила только потому, что не позволяла себе представить его с кем-то еще.

А теперь я не могу представить его иначе.

После обеда я гуляю. Формально уже весна, но дует ветер, а угольно-серое небо предвещает снегопад, который ожидается сегодня вечером.

Приехала ли она на выходные? Она ведет себя вежливо, не спорит и заставляет его понять, от какой пули он уклонился со мной?

Меня нелегко любить даже при самых благоприятных обстоятельствах. В конце концов, он бы понял, что ему будет лучше с такой милой девушкой, как Марен, с кем-то менее колючим, но я надеюсь, что в ней есть какая-то часть, которую он хотел бы видеть чуть более похожей на Кит.

Именно из-за этого эгоизма ему лучше не быть со мной.

Начинает падать снег, и я смотрю вверх, позволяя снежинкам покрывать мое лицо. Как бы мне хотелось, чтобы все было по-другому. Хотела бы я понять, как быть счастливой без него.

Но не думаю, что смогу.

Глава 27

Кит

Два дня идет снег, и я застряла в своей квартире.

На самом деле, я не застряла. Снаружи люди в сапогах, лыжных штанах и шапках ходят по нечищеным улицам, восхищаясь этой версии города, которая существовала всего несколько раз за последние сто лет: ни машин, ни гудков, ни уличного движения. Только деревья, покрытые толстым слоем льда, тротуар — сплошной белый ковер, люди, которые действительно замечают друг друга, словно очнувшись от долгого транса.

Если бы Миллер был здесь, мы бы пошли на улицу вместе.

Я бы потеряла варежку, и он попытался бы отдать мне свою. Если бы я отказалась, он бы снял ее и засунул мою руку в карман.

Когда звонит телефон, полсекунды я думаю, что это он. Может быть, он тоже думает об этом и хочет предложить разделить его карман.

— Впусти меня, Кит, — говорит Чарли. — Я внизу.

— Почему? — спрашиваю я.

— До меня дошли слухи, что ты чахнешь.

— Я даже не знаю, что означает это слово, поэтому не могу ни подтвердить, ни опровергнуть.

Он смеется.

— Черт, позволь мне подняться.

Он появляется через минуту, красивый и улыбающийся, наверное, по дороге сюда ему отсосали три модели, что вполне возможно, когда дело касается Чарли. Он отряхивает пальто и без приглашения садится в кресло.

— Ага, значит чахнешь, — говорит он.

У меня грязные волосы и на мне рваные леггинсы, так что, думаю, — чахнешь — это не комплимент.

— Я до сих пор не знаю, что означает это слово.

— Я не хочу давать тебе определение, вдруг я ошибаюсь, потому что теперь я сомневаюсь, но мне кажется, что это что-то, что люди делают, когда умирают от чахотки. Она зачахла, и все в таком духе.

— То есть ты хочешь сказать, что у меня туберкулез? — спрашиваю я. — Если так, то это странный повод для семейных сплетен у меня за спиной.

Он кладет телефон на стол и улыбается мне.

— — Я хочу сказать, что у тебя явно разбито сердце, ты тоскуешь, и, учитывая, как Миллер пожирал тебя глазами на протяжении всего ужина, я предполагаю, что дело в нем.