Влюбленные мужчины (ЛП) - Уэлш Ирвин

Конингсби подавился желанием сказать: именно вы являетесь чем-то нечистым, и мы возимся во всём этом дерьме, потому что вынуждены разгребать последствия ваших хитросплетенных интриг. Но ограничивается следующим:

– Господин министр, о связях моего школьного друга Снейта с этим департаментом не может быть и речи.

– Отлично. И… сэр Брюс… он ведь старой закалки… постарайтесь максимально оградить его от этого дела, хорошо?

Конингсби кивает, и оба мужчины погружаются в молчание. Остальные гости медленно встают, премьер-министр направляется к ним. Она сияет, Годфри улавливает запах виски в её дыхании. Со стальным блеском в глазах она начинает распинаться перед ними о едином рынке. – Это лучшее, что случалось с нашей страной, – заявляет она.

Сам Годфри – энтузиаст, но госслужащему не пристало, по крайней мере традиционно не было принято, выражать политическую позицию. Он кивнул с выверенным одобрением, пытаясь уловить ускользающий от него обмен репликами, между телеведущим и министром внутренних дел. Он выцепляет брошенную телевизионщиком фразу: – Всегда держись тех, кто тебя не сольёт.

Глава 22Дивная Шотландия

И ожидания, и страхи, что надежду разжигают,

Сливаются в неразличимость быстротечно,

И грезы робкие, что долго подавляли,

Смиренны будут и лелеемы навечно!

– Самюэль Тэйлор Кольридж

Разъёбный Хогманай ждать не приходится: Мэнди в положении. Тесная, захудалая халупа с низкими потолками, которую моя старушка получила от Жилищной Ассоциации Саут-Сайда, бесконечно далека от Кэнтли-Лодж. Она и рядом не стояла с шикарным Хайгейтом. Ебать, она изрядно отстаёт даже от набирающего обороты Оффорд-роуд в Ислингтоне!

Над каминной полкой скромная Дева Мария смотрит вдаль, пока Мама взирает на Аманду, словно моя благородная невеста – само воплощение этой назаретянки. Под непрекращающимся натиском внимания со стороны Мамы и сестёр Карлотты и Луизы, Мэнди пребывает в некоем подобии Эдема. Раньше Мама враждебно относилась к девушкам, которых я приводил домой, считала их потенциальными узурпаторшами моей привязанности. Но булочка в духовке AGA ⁶⁹ премиум класса меняет правила игры, и всё внимание сводится к пока ещё плоскому животику, который обеспечивает Аманде статус persona grata ⁷⁰. Мама внимательно изучает её живот, глаза становятся безумные, как у хорька в течку, и вдруг она хватает меня за щёку и провозглашает: – Не скажу, конечно, что этот меня не доводил, но я-то знала: образумится!

И это не просто неловкий момент перед моей невестой. Это физически больно настолько, что я почти молю, чтобы он, мой проёбщик-отец, появился и её рука перестала быть средневековым орудием пытки, в которое превратилась. Когда она наконец отпускает, я довольствуюсь как минимум тем фактом, что щека всё-таки осталась частью моего ебальника. После очередной порции восторженного бреда я замечаю, как Аманда подавляет зевок, допивая свою кружку какао.

– Мам, если ты не возражаешь, мы пойдем спать.

Карлотта отпускает какую-то пикантную шуточку, Мама это замечает и щипает её за руку, вызывая визг. Сопровождая Аманду в гостевую комнату, я шепчу: – Приготовься, сейчас тебя отъебут до бессознательного состояния.

– Стоит ли… – она оглядывает тесную комнатку с низким потолком, – здесь довольно тонкие стены…

– А мы по тихому, – предлагаю я, – как та парочка в поезде.

Эта игра её заводит, и мы ударными темпами сносим к хуям друг другу башню, сзади и сбоку. Хоть я и понимаю, что физически малышу это дискомфорт пока не доставляет, я считаю, что важно не создавать карапузу психологического давления, пока мы обливаемся потом в постели.

После секса Аманда засыпает, и до меня доходит, что теперь мне придётся изучать всю эту хуетень про правильную беременность и детей. Всю ту чушь, которой Лесли когда-то мне мозги ебала.

Ох, какая ж это всё хуйня… зато буду выбирать наряды богатеньким девчонкам…

Когда я просыпаюсь на следующий день, в канун Хогманая, центральное отопление, щелчок включения которого я слышал ночью, наполнило квартиру приятным теплом. В воздухе витают запахи завтрака. После шотландской овсянки, под настенным распятием над кухонным столом, Мама иle mie sorelle ⁷¹ настаивают на том, чтобы сводить мою невесту по магазинам. Меня немного шизит насчет того, что мама и Мандерс могут сверить даты беременности, но подавляя желание нагнетать обстановку, всё-таки фокусируюсь на позитиве: это предоставляет мне возможность выбраться из дома, и, учитывая, что встречать бой курантов мы будем у мамы, побаловать себя предновогодним стаканчиком-другим.

По старой памяти спускаюсь на Лит-Уок. Нужно нанести визит Рентонам.

Они мне всегда нравились. И, быть может, они будут готовы рассказать, где скрывается их мутированный отпрыск. Когда я добираюсь до странно названной Боулинг-Грин-Стрит и стучусь в дверь, её открывает Дэйви Коупленд, полу-бомж, которого я помню ещё по временам Эдди Риса и «Marksman». – Дэйви и Кэт переехали, сынок. Куда – точно не скажу, слыхал только, что куда-то к побережью.

Я уверен в двух вещах: первое – этот пидр точно знает куда. Второе – он мне нихуя не скажет.

– Да, не удивлён, что они решили начать с чистого листа. Они многое пережили: два сына умерли, третий уехал. Мой старый друг, которого я пытаюсь разыскать.

Съебался, как крыса рыжая, коей и является.

– Ничё не знаю об этом, – категорично заявляет Коупленд, – Ладно, давай, извиняй, у меня дела.

Он захлопывает дверь перед моим носом. Ну да, хуй чего я выбью из этого уёбка. Двигаю дальше, спускаюсь по Джанкшн-стрит к Фут-оф-зе-Уок. Говорят, район на подъёме, но эта часть Лита, в сгущающихся сумерках и кусачем холоде, выглядит ещё более депрессивной дырой, чем раньше. Мусор вываливается из мешков, не первый день лежащих у мусорных баков, распотрошённых пьяницами и разорванных чайками. Приходится проявлять немало проворсвтва, чтобы не вляпаться в кучи собачьего говна. Пронзительные визги и рычание из подъезда напротив знаменуют пьяную семейную драму, любезно разыгрываемую как уличный спектакль для всеобщего обозрения. Я отказываюсь покупать билет, отворачиваю голову.

Чтобы поднять настроение, я сажусь на скамейку на всё столь же запущеном Киркгейте и начинаю перелистывать свою верную старую черную книжечку, гадая, живут ли ещё хоть какие-то тёлочки в этом обшарпанном районе. Башка звенит, в паху дымит, а старые победы и потенциальные новые кандидатки дефилируют через мою мысленную трахобазу данных, вызывая в памяти и воображении череду блаженных улыбок, стонов от оргазма и кадров в полный рост. Было бы забавно навестить деву Марианну и сообщить ей о своем новом статусе. Могу ли я оказаться в пределах Эдинбурга и не соблазнить эту женщину?

Нет, борись с системой.

Пружинистой походкой поднимаюсь по изъеденному морозом Уоку, уже почти у Пилрига, мантра триумфа заела в голове: Саймон Дэвид Уильямсон, как и всегда, всё контролирует… жизнь хороша, когда ты ей рулишь… и вдруг чувствую, как воздух стремительно вырывается из моих лёгких под высоким давлением.

Да ну нахуй, не верю!

Это он.

Стоит у паба «Brunswick», который всё ещё открывается по утру, и болтает с каким-то жирным уебаном… блять… сворачивать на боковую улицу или заскакивать в магазин поздно… этот ёбаный гвоздомётный взгляд прибил меня…

Пиздец.

Ну тут только перетерпеть, без вариантов. Я разжимаю челюсти, освобождая их от прежнего паралича обречённости, и, вопреки инстинктам, ускоряю шаг, чтобы броситься к нему. – Франко! Братан!

Его глаза горят язвительным, злобным негодованием. – Больной… – он замечает Fendi, ощупывает мех, – ты где эту хуйню пидорскую откопал?

– Это итальянское производство, сделано в Риме, мех, вроде как, кроличий, ещё и двустороннее, ко всему.

Слово «двустороннее» (в его понимании: способ избежать внимания полиции) немного смягчает его презрение. – Да хуй с этим пальтом, ты хули тут забыл?