Поцелованный огнем (СИ) - Раевская Полина
О, полезло мое любимое. Усмехаюсь и целую ее с еще большим напором, настойчиво притираясь к ней, удерживая за шею, чтобы как следует прочувствовала всю несостоятельность своих сомнений.
— Детка, твоя форма поднимает двадцати четырехлетний член, какие тебе еще нужны аргументы?
Она хмыкает, зардевшись, как девчонка.
— Не знаю… Я никогда не занималась таким, — дает трещину ее категоричность, что вызывает у меня плотоядную улыбку. Осталось нежно дожать, что я и делаю. Выцеловывая ее шею и грудь, продолжаю тереться между ее ног своим стояком.
— Давай, детка. У меня ведь скоро день рождения, сделай мне подарочек.
— Я собиралась подарить тебе вертолет вообще-то, — начинает она торговаться, что не может не радовать. Значит, до принятия уже недолго.
— Зачем мне вертолет, если у меня будет возможность от души кайфануть, вздрочнув на тебя?
— Ты такой пошляк, — хлопнув меня по плечам, смеется она. — Учти, это будет стоить тебе вертолета.
— Если вопрос в цене, то ты явно просчиталась, любимая, — мурчу самодовольно и целую ее, понимая, что она сдалась.
И да, вскоре включаю камеру и настраиваю зум, чтобы все выглядело эстетично, а не просто домашним поревом. Можно было, конечно, не заморачиваться и установить камеру куда-нибудь, чтобы видно было общую картинку, а на монтаже акцентировать нужные моменты, но я хочу не просто смотреть на нас со стороны, я хочу при просмотре быть внутри всего происходящего, поэтому от первого лица — то, что нужно.
Дроля, конечно, смущается: сжавшись на кровати, закрывает лицо ладонями и скрестив свои красивые ножки, подтягивает острые колени к груди, но так вид не менее сочный, чтобы на него от души подрочить.
Приближаю фокус, соскальзывая ниже с тонкой ниточки ее трусиков на тазовой косточке, заполняя кадр краешком задней поверхности худенького, но упругого бедра, обсыпанного рыжевато-коричневыми веснушками настолько щедро, словно радиоактивный гад не смог остановиться на поцелуях и жадно вылизал каждый миллиметр под ягодицами дроли. И я, как никто, понимаю его.
Такая миниатюрная, худенькая, словно девочка, но все равно манкая, ладная и блядски прелестная в своем смущении. Ее хотелось смутить еще больше, испачкать с ног до головы, грязно пометить, заполнить, залить изнутри и снаружи снова и снова, и снова, чтобы пропахла мной, пропиталась, как течная сука кобелем, и каждый был в курсе, чья она.
От этой зашкварщины член дергается оживленно типа «о, да, сюда эти губки» и встает по стойке, но ни хрена не «смирно». Нетерпеливо, алчно, требуя без всяких расшаркиваний, по-быстрому засадить дроле в ее тугую, как у целки, аккуратненькую киску.
Сглатываю, вспоминая ее пряный вкус и поправив в боксерах, чтобы не так сильно давили, подхожу вплотную к кровати.
— Не зажимайся, ты охуенно красивая, — шепчу хрипло, завороженно пялясь на нее через камеру оголодавшим придурком.
А ведь у меня было до хрена всякого секса, некоторого даже лучше, если бы не было. Одно время я трахался нон-стопом, не видя никаких берегов и границ в рамках, конечно же, своих гетеросексуальных предпочтений и, честно, после всего блядства и разврата, казалось, я пережрал, если не до тошноты, то до умеренного штиля при виде даже самой ебабельной девки.
И что в итоге? Мажет, как сопливого девственника от одного взгляда на дролю.
Приворожила, не иначе — сказала бы бабуля. А мне уже плевать на причины, хочу ее зверски, сколько бы не трахал. Какой-то ебаный гон.
Провожу ладонью по изящным коленкам, подталкивая развести ноги. И моя дроля, как хорошая, послушная девочка, разводит, открывая шикарный вид на свой взволнованно подрагивающий животик и дразняще просвечивающееся сквозь сетку трусиков сладкое межножье. Шоколадное кружево на позолоченной загаром и веснушками коже смотрится охуительно вкусно.
— Погладь себя через трусики.
Дроля мотает головой, все еще стыдливо прикрывая лицо, но я-то знаю, что она завелась еще, когда мы только целовались.
— Давай, детка, не обламывай, — ласково давлю и, обхватив ее тонкую лодыжку, направляю ногу, чтобы прижать носочком к своему стояку. — Чувствуешь? Чувствуешь, какая ты у меня соска… такая горячая… Подрочишь мне?
Не дожидаясь ответа, начинаю водить ее ступней по паху, зная, что она в итоге включится в процесс. Она ведь у меня умница: прилежная дролечка, исполнительная, выросшая в парадигме, где мужику не отказывают в его желаниях. И я, конечно, как последний мудень этим пользуюсь, но только, чтобы расслабить ее, раскрепостить. Всякий фут-джоб и прочая поебень мне не намотались, хотя между сисечек, особенно, таких, как у дроли, потереться со смазкой иной раз очень даже впирает. Но сейчас куда важнее, чтобы Лара была просто занята делом и меньше загонялась о всякой ерунде типа, как выглядит, сколько ей лет, и далее по ее уже привычному списку.
Порой, хочется как в тех фильмах поменяться хотя бы на секунду телами с ней, чтобы она увидела себя моими глазами и поняла, какая же она пиздатая телка на самом деле.
И да, именно «телка» в том чисто мужском смысле, который мы вкладываем, когда трем между собой за баб. Без негатива, только с вполне однозначным «я бы ее выебал». И да, я бы выебал ее даже тогда, когда отпирался, что она — не мой типаж. Хотя сейчас смешно с этого становиться, ибо все в ней — мое, как мне надо, как я хочу.
Дроля, наконец, отмирает и начинает поглаживать член, подключая вторую ножку.
Мычу не столько от удовольствия, сколько, чтобы подбодрить ее и толкаюсь навстречу холодным как лёд ступням. Хорошо, что на мне штаны и трусы.
Прикусываю губу, чтоб сдержать смешок, а то дроля зажмется и прощай настрой. Замороченная она у меня, но мне даже в кайф с ней возиться, что в общем-то неудивительно даже на примитивном уровне. Взгреть ледышку до блядского скулежа и фонтана — это же классика, чтобы потешить свое эго — экий я ебарь.
— Умница, — закидываю ее ногу себе на плечо и начинаю медленно покрывать поцелуями. — Посмотри на меня.
Она с шумом вдыхает, и я дожимаю.
— Давай, детка, не ломайся. Ты же хочешь, у тебя соски так призывно напрашиваются ко мне в рот.
— Боже, перестань, — стонет она, но сдается: убирает ладони с раскрасневшегося лица и прикусив нижнюю губу, которую мне тут же захотелось куснуть тоже, поднимает на меня взгляд. — Доволен?
— Руку между ног опусти — тогда буду, — отдаю распоряжение и, глядя ей в глаза, провожу языком от косточки лодыжки до колена, оставляя влажный след на ее загорелой коже, отчего у нее перехватывает дыхание и, возбужденно облизнувшись, она выполняет требуемое.
34. Богдан
Мельком смотрю в объектив и мурча «погладь себя, детка», жадно впитываю через экран камеры, как она проводит тонкими, изящными пальчика с нюдовыми ноготками по своей киске.
— Вот так, умница, ласкай себя, — приговариваю, заводясь от того, как ее потихонечку начинает отпускать из тисков неловкости и скованности: конфетно-минетный ротик приоткрывается, словно хочет, чтобы его наполнили, грудь вздымается чаще, взгляд плывет, а рука ускоряет темп. Потекла моя дролечка.
— Трусики отодвинь.
Она беспрекословно выполняет, а там, как я и думал. Все налитое, блестящее от смазки, зовущее, выпрашивающее мой язык или член.
Сглатываю тяжело и, стиснув крепче холодную стопу на моем изнывающем стояке, начинаю его стимулировать, едва сдерживая страдальческий стон.
Хочется послать все к такой-то матери и объездить мою детку без лишних разговоров, тем более что меня более, чем впирает с ней секс без всяких изысков, лишь бы просто с ней. Что ни говори, есть в ее замороченности какой-то изюм. Трахаешь ее и такой кайф ловишь на психологическом уровне, что смог довести эту зажатую колючку до состояния просящей шлюшки. Стопудово, от титула чемпиона меня меньше вставит, чем от ее сквирта.
— Ножки шире раздвинь и поиграй с собой, — уложив ее ноги на кровать, беру в фокус миниатюрную, как и она вся, киску, и когда дроля начинает гладить себя, понимаю, что сдохну, если продолжу просто смотреть.
