Любовь ощущалась именно так (ЛП) - Оливия Джули

Тейлор вздыхает.

— Это так грустно. — «Соу-у сад» [4]. — Это он бросил тебя?

— Эм, это сложно, — бормочу я. Боже, я готова провалиться сквозь этот пол.

У меня не хватает духа рассказать ей, что он изменял. Даже сейчас, несмотря на всё, что он сделал, разрушать его репутацию кажется жестоким.

Внезапно рука обхватывает мою талию. Тёплая. Твёрдая. Длинные пальцы смыкаются на моём животе, притягивая к твёрдой груди. Моё дыхание останавливается.

— Детка, я совсем потерялся. — Голос Гриффина с хрипотцой вливается мне в ухо. Он низкий и шероховатый, скользит вниз по шее и пробегает по позвоночнику. — Можешь помочь мне?

Глаза Тейлор становятся такими огромными, что я задаюсь вопросом, не выпадут ли они из её лица. Представляю, что я выгляжу так же.

— О. — Это слово выдыхается. — Конечно.

Протянутая рука Гриффина скользит между моих, мешая моим попыткам разрушить лак. На этот раз мы не просто держимся за руки; он переплетает наши пальцы. Его пальцы толстые и грубые, мозолистые от гитары.

— Извините, — говорит он Тейлор с натянутой улыбкой. — Я ненавижу быть без неё слишком долго.

Тейлор проводит языком по нижней губе, как будто её мучает жажда.

— Конечно. Конечно. Могу я вам что-то найти?

— Беверли позаботится обо мне, — говорит он. — Пойдём, детка.

Детка.

Я снова сглатываю, но горло мучительно сухое. Мне хочется пить, как и Тейлор, — я имею в виду, я хочу пить. Не то чтобы я хочу Гриффина, но…

Он толкает меня за талию и тянет за ладонь. Я послушно следую, огибая угол и наблюдая, как Тейлор исчезает за стеной.

Гриффин убирает руку с моей талии, скользит вниз по позвоночнику и возвращает её себе. Мурашки взрываются по моей спине и рукам. Но он не отпускает мою руку, крепко сжимая наши переплетённые пальцы. Его горячая ладонь на моих дрожащих суставах. Он пульсирует в такт, будто успокаивая меня. Насчёт чего — я не уверена.

— Мне она не нравится, — бормочет Гриффин под нос.

Я смеюсь, но это звучит как смех злой ведьмы, потому что его рука всё ещё в моей, и она тёплая, грубая и отвлекающая.

— Она добрый человек, — говорю я. — Она просто… любопытная.

— Она не добрая, Бев.

— Ой, да ладно…

— Добрые люди не открывают старые раны с полным знанием того, что делают, даже если говорят это вежливо. Она приятная. Не добрая. Она застряла в прошлом. А ты — в настоящем. Со мной. Ладно?

Я моргаю, понимая, что сжимаю его ладонь.

— Ладно, — бормочу я.

— Би! — Мы оба смотрим вниз и видим Аву с маленьким игрушечным грузовичком. Она толкает его ко мне, но когда я не реагирую достаточно быстро, она просто бросает его и уходит.

Гриффин усмехается, нагибаясь, чтобы поднять его. Я пользуюсь моментом, чтобы выскользнуть из его руки и последовать за Авой в другую комнату. Я немедленно скучаю по его теплу.

Следующие двадцать минут я выбираю одежду с Авой. Кажется, ей нравится каждый вариант. Или, может, ей просто нравится, когда её отец одобрительно кивает на каждую вещь, которую я показываю. Если они нравятся ему, они нравятся и ей.

Я тебя понимаю, девочка.

Одобрение Гриффина кажется редким и уникальным, и я не уверена, что я сделала, чтобы заслужить хоть его часть. К счастью, Ава никогда не узнает, каково это — жаждать его внимания, как это делают многие другие женщины. Он всегда будет дарить ей свою любовь безоговорочно, как и должен. Но что касается меня, мой разум всё ещё кружится от воспоминания о его руке в моей.

Когда Ава ведёт нас в комнату с книгами (то есть убегает, а мы следуем за ней), я пользуюсь случаем, чтобы просмотреть маленький отдел в углу с вестернами. Они потрёпанные, но пахнут старыми и приятно. Гриффин заходит в тесное пространство, почти размером с чулан. Не совсем подходящее для двоих. Или, может, подходит, если тебе нравится касаться локтями, чего я не должна делать. Но я уже раскалена изнутри.

Он Гриффин. Просто Гриффин. Мозолистые руки и стучащее сердце Гриффин.

— Что ищешь? — спрашивает он.

— Вестерны для Грега.

Гриффин мычит, скрещивая свои большие руки на груди и прислоняясь к противоположной стене.

— Что с ним? — спрашивает Гриффин. — Он…

— Странный?

— Весёлый, — уточняет Гриффин.

— Он всегда был весёлым. Но он также многое пережил, так что я думаю, он находит юмор, где может. Его развод был некрасивым.

Гриффин приподнимает бровь. Безмолвный вопрос.

Я продолжаю:

— Моя тётя Энди… она изменила ему много лет назад. Он простил её один раз. Простить во второй раз он не смог. — Я вздыхаю. — Грег хороший парень. И иногда мир не очень добр к таким парням. Но он просто хочет того же, чего и все.

— А именно?

— Родственную душу, — отвечаю я. — Он никогда этого не скажет, но я знаю, что он хотел бы снова жениться.

— Ты веришь в это?

— Во что? В брак? — спрашиваю я.

— Нет, в родственную душу.

— Нет. — Должно быть, я говорю это слишком быстро, потому что голова Гриффина дёргается назад.

Я склоняю голову набок.

— Я имею в виду, может, когда-то и верила. Мои родители — это глубокие, отчаянные, безнадёжные романтики, которые глубоко, отчаянно и безнадёжно влюблены друг в друга. Они не особо нежны, но они прожили всю жизнь вместе: друзья детства, свадьба сразу после школы, открытие блинной мечты мамочки… и они до сих пор не надоели друг другу.

— Бабуля и дедушка были такими же до его смерти. Они всегда вели себя как пятнадцатилетние, переживающие первую любовь, даже после пятидесяти лет брака. Они много времени проводили порознь из-за его работы, но я думаю, я вроде как…

Но слова затихают. Я не хочу заканчивать эту мысль. Правда в том, что я ожидала, что мы с Бо пойдём по тому же пути. Школьные возлюбленные. Достигаем мечты вместе, проходя через театральную и музыкальную сцену в Лос-Анджелесе рука об руку. Может, мы бы завели семью позже, может, нет, но мы всегда были бы друг у друга.

Я ошиблась.

Если родственные души существуют, я думала, что нашла свою в шестнадцать. Но потом он изменился, и я изменилась тоже. Может, если бы мы действительно были родственными душами, наши души выросли бы вместе.

Я пожимаю плечами.

— Родственная душа — это просто то, что люди говорят, чтобы придать своим отношениям возвышенность. Будто это недостижимо для всех остальных, потому что это мистично и необъяснимо.

Гриффин мычит.

— Хм. Ну, я думаю, родственные души могут существовать.

Я фыркаю, не подумав. Это грубо, и я немедленно морщусь.

— Прости. Что, э-м. — Я бесцельно открываю книгу, закрываю её и ставлю обратно. — Что делает для тебя кого-то родственной душой?

Он склоняет голову набок в раздумье.

— Я думаю, это должно быть легко. И я думаю, Грег знает это, поэтому эта часть так сильно болит. Он должен пройти через все свидания, чтобы вернуться к лёгкости. Это та глубокая, отчаянная, безнадёжная любовь твоих родителей, которую мы все хотим.

Я сдавленно смеюсь.

— Ты тоже?

— Конечно.

— Это в тебе музыкант говорит. Романтик.

— Может быть.

— Ты пишешь любовные песни? — спрашиваю я.

— Иногда.

Я ухмыляюсь.

— Наверное, песни, в которых хотя бы много чувств?

— Слишком много.

— В тебе много слоёв, Гриффин Патрик Харви.

Он усмехается.

— Достаточно, чтобы проклятие трёх имён исчезло?

— Может быть.

Его пальцы пульсируют в кармане куртки в ответ на мои слова. Я замечаю, что в последнее время они часто дёргаются. В основном когда он пишет музыку. Но иногда когда он смотрит на меня.

Я оглядываюсь через плечо. Взгляд Гриффина следует за моим. Мы оба видим, как Тейлор задерживается в углу другой комнаты, делая вид, что убирает вещи, но вместо этого бесстыдно глазеет на нас. Я отвожу глаза, закусывая нижнюю губу и выдыхая с дрожью.

Внезапно Гриффин кладёт руки мне на бёдра и разворачивает меня. Моя спина прижимается к книжным полкам. Одна его рука сжимает полку над моей головой, а другая остаётся на моей талии. Гриффин нависает надо мной, прижимая своё тело к моему. Полка скрипит над моей головой. Запах его, книг и старого дерева внезапно становится пьянящим.