Чужие. Променявший на чужих детей (СИ) - Альма Смит

— Спасибо, бабушка.

— Не за что. Спасибо тебе, что Ахмеда спасла. Что детей родила. Что род наш продолжаешь.

Я молчу, потому что на глаза наворачиваются слезы.

— Не плачь, — она гладит меня по голове. — Все хорошо. Все так, как должно быть.

Вечером мы сидим во дворе. Бабушка Зухра рассказывает детям сказки — про горы, про джигитов, про орлов. Они слушают, затаив дыхание. Даже Руслан замирает, хотя вряд ли понимает слова.

— А почему орел всегда побеждает? — спрашивает Аниса.

— Потому что он сильный и смелый, — отвечает бабушка. — Как твой папа.

— А я?

— Ты как орлица. Тоже сильная. Будешь братьев и сестер защищать.

— Буду, — обещает Аниса.

Поздно ночью, когда все спят, я выхожу во двор. Звезды яркие-яркие, горы чернеют на горизонте. Ахмед стоит у ограды, курит.

— Не спится?

— Не могу, — отвечает он. — Слишком красиво.

Я подхожу, обнимаю его со спины.

— О чем думаешь?

— О жизни, — он тушит сигарету. — О том, как быстро все меняется. Еще пять лет назад я был один. А теперь — у меня ты, трое детей, дом, семья.

— Жалеешь?

— Что ты? — он поворачивается. — Я счастлив. Я просто не могу поверить, что это все мое.

— Наше, — поправляю я.

— Наше, — соглашается он.

Мы стоим обнявшись, глядя на звезды. Где-то в доме спят наши дети. Рядом — бабушка Зухра, хранительница рода. И я чувствую себя частью чего-то большого, вечного, настоящего.

— Сумая, — говорит Ахмед. — Я люблю тебя.

— И я тебя, — отвечаю я. — Очень.

Мы обнимаемся под звездами, и мне кажется, что горы улыбаются нам.

Глава 21

Бабушка Зухра уходит тихо.

Как и жила — без шума, без жалоб, без лишних слов. Просто однажды утром Ахмед заходит в ее комнату и понимает, что она не проснется.

Я слышу его крик из двора.

— Бабушка!

Мы все бежим в дом. Ахмед стоит на коленях у кровати, держит ее руку. Бабушка Зухра лежит с закрытыми глазами, и на лице у нее такое спокойное выражение, будто она просто уснула.

— Ахмед... — я подхожу, кладу руку ему на плечо.

Он поднимает на меня глаза. В них — слезы.

— Она ушла, — шепчет он. — Ночью. Во сне.

Я прижимаю его к себе. Он вздрагивает, но не плачет. Только дышит тяжело, с хрипом.

— Она была старенькая, — говорю я тихо. — Она хотела увидеть Зарему. Увидела. И ушла спокойно.

— Я знаю, — голос его срывается. — Но все равно...

— Все равно больно. Я понимаю.

Аниса стоит в дверях, сжимая руку Руслана. Она уже достаточно взрослая, чтобы понимать, что случилось.

— Бабушка Зухра умерла? — спрашивает она шепотом.

— Да, солнышко, — отвечаю я. — Умерла.

— Она теперь на небе?

— На небе. С ангелами.

— Ей там хорошо?

— Хорошо, — обещаю я. — Ей там хорошо.

Аниса подходит к Ахмеду, обнимает его за ногу.

— Папа, не плачь, — говорит она. — Бабушка сказала, что орлы не плачут.

Ахмед смотрит на нее, и по лицу его текут слезы.

— Орлы не плачут, — повторяет он. — Но они умеют грустить.

— Тогда грусти, — разрешает Аниса. — Но недолго. А то бабушка будет ругаться.

Мы невольно улыбаемся сквозь слезы. Даже в такой момент Аниса умудряется сказать что-то, что разряжает обстановку.

Похороны проходят по мусульманским обычаям. Ахмед все организует сам — молча, сосредоточенно, без лишних слов. Я помогаю чем могу, но в основном занимаюсь детьми, чтобы не мешаться.

Приезжает вся родня. Аул, почти заброшенный, на один день оживает. Люди приезжают из Грозного, из соседних сел, даже из Москвы кто-то прилетел. Бабушку Зухру все знали и уважали.

— Она последняя из старших, — говорит мне какая-то пожилая женщина. — Теперь вы, молодые, за старших.

— Мы постараемся, — отвечаю я.

Хоронят ее на кладбище за аулом, на склоне горы. Место красивое — оттуда видно всю долину, реку, дальние вершины. Ахмед сам выбирал.

— Она здесь будет смотреть на горы, — говорит он. — Как при жизни.

Когда гроб опускают в землю, я зажимаю рот рукой, чтобы не закричать. Ахмед стоит рядом, бледный, но держится. Аниса и Руслан остались в доме с соседкой — маленьким нельзя на кладбище.

После похорон устраивают поминки. Столы накрывают во дворе, люди едят, пьют чай, вспоминают бабушку Зухру. Кто-то рассказывает истории из ее молодости, кто-то плачет, кто-то смеется сквозь слезы.

— Она была сильная, — говорит один из стариков. — В войну одна троих детей вытащила. Мужа убили, а она — выжила.

— А как она пекла хлеб! — вспоминает женщина. — Лучше всех в ауле.

— И лечила. Травы собирала, заговоры знала. К ней со всего района ездили.

Я слушаю эти рассказы и понимаю, что бабушка Зухра была не просто старой женщиной. Она была хранительницей. Знаний, традиций, памяти рода.

Вечером, когда гости разъезжаются, мы остаемся в доме одни. Зарема спит в кроватке, Аниса и Руслан уже уложены. Мы с Ахмедом сидим на крыльце, глядя на горы.

— Ты как? — спрашиваю я.

— Нормально, — отвечает он. — Держусь.

— Если хочешь поговорить — я рядом.

— Знаю. — Он берет мою руку. — Спасибо тебе.

— За что?

— За то, что была с ней. За то, что привезла Зарему. Она очень хотела увидеть правнучку. Увидела — и ушла.

— Ты думаешь, поэтому?

— Я знаю. Она говорила мне вчера. "Дождалась, — сказала. — Теперь можно и к Аллаху".

У меня сжимается сердце.

— Она была готова?

— Готова. Она вообще ко всему была готова. Сильная.

Мы молчим. Горы темнеют на фоне закатного неба. Где-то вдалеке воет шакал.

— Ахмед, — говорю я. — А что теперь с домом? Он останется?

— Останется, — кивает он. — Я буду приезжать. С детьми. Это наше родовое гнездо.

— Хорошо.

— Ты не против?

— Нет. Я хочу, чтобы дети знали свои корни.

— Спасибо.

Мы сидим долго, до темноты. Потом идем спать.

Ночью мне снится бабушка Зухра. Она молодая, красивая, в длинном платье, с распущенными волосами. Стоит на горе и машет мне рукой.

— Живи, внучка, — говорит она. — Живи и радуйся. Я буду смотреть на вас.

Я просыпаюсь со слезами на глазах. Рядом сопит Ахмед, в кроватке посапывает Зарема. Все хорошо.

Через три дня мы возвращаемся в Грозный.

Дорога кажется длиннее, чем обычно. Может, потому что устали, а может, потому что в машине непривычно тихо. Аниса дремлет, Руслан смотрит в окно, Зарема спит.

— Ахмед, — говорю я. — А ты не хочешь переехать сюда? В аул?

Он смотрит на меня удивленно.

— Ты серьезно?

— Не знаю. Просто спросила.

— Я думал об этом, — признается он. — Но дети должны расти в городе. Школа, больница, секции. А сюда будем приезжать. На каникулы, на праздники.

— Правильно, — соглашаюсь я.

— А ты бы хотела жить здесь?

— Я бы хотела, чтобы мы были вместе. Где — неважно.

— Мы и так вместе, — он берет мою руку. — Всегда.

Дома нас встречают Зарема и мама. Зарема обнимает сына, гладит по голове.

— Крепись, сынок, — говорит она. — Она хорошая была.

— Знаю, мама.

— Теперь она с дедом. Вместе.

Ахмед кивает, но я вижу, как дрожит его губа. Он сдерживается из последних сил.

— Идите отдыхайте, — командует Зарема. — Я детей заберу.

Мы идем в спальню. Ахмед ложится на кровать, закрывает глаза. Я ложусь рядом, обнимаю его.

— Ты можешь плакать, — шепчу я. — Здесь никто не видит.

— Не могу, — голос его срывается. — Если начну — не остановлюсь.

— Остановишься. Я помогу.

Он молчит долго. Потом вдруг вздрагивает, и по щеке течет слеза. Потом еще одна. И еще.

Я прижимаю его к себе, глажу по голове, как ребенка. Он плачет — тихо, почти беззвучно, но всем телом.

— Прости, — шепчет он. — Я не должен...

— Не извиняйся. Ты человек. Ты имеешь право.

— Она одна меня растила почти, — говорит он сквозь слезы. — Отец умер рано, мама работала. А бабушка Зухра была рядом. Всегда.