Собственность Таира (СИ) - Кучер Ая
Ох.
— Он оставлял что-то! — едва не вскрикиваю. — Что?!
Глава 20
— Что он оставил? — напираю, голос срывается. — Мам, это важно! Ты не понимаешь, насколько это важно!
— Да что важного такого?! — морщится она. — Сивцев не имеет к нам никакого отношения! Он просто…
— Просто! Конечно! Просто купил квартиру. Просто испарился. Просто попросил тебя что-то сохранить на будущее, да? И ты — конечно, как разумная женщина — согласилась. Ну раз он посторонний, раз он вообще никто — какая, мать твою, разница, что он там оставил? В чём проблема мне это отдать? Или… Или он попросил сохранить это? Специально? На будущее?
Мама выглядит так, будто я только что расплескала ей на колени кипяток. Её губы поджимаются в линию, руки сжимаются в замок, пальцы побелели.
— Валентина, — вздыхает она. — Немедленно прекрати этот фарс. Я не собираюсь обсуждать это дальше. Неважно, что оставлял Сивый или когда. Это не имеет значения. Нужно вычеркнуть это и забыть.
Сивый?!
Дыхание перехватывает, мне кажется, что у меня начались звуковые галлюцинации.
Сивый. Она сказала «Сивый»!
Не «Сивцев». Не «он». Не «этот человек». А именно Сивый.
Я не говорила ей этой клички. Точно. Клянусь всем Уголовным кодексом и даже учебником по нотариату — не говорила.
Не говорила же?!
Мозг начинает бешено обрабатывать информацию, будто прокурор зацепился за важную улику в показаниях свидетеля.
Значит, она знала кличку? Знала, кем он был. Знала, что не просто Сивцев, а Сивый?
Сердце бухает на пределе возможностей. Кровь гудит в висках. Я смотрю на мать, и внутри меня загорается что-то яркое, злое, сверкающее.
— Отдай мне то, что оставил он, — голос звучит резко, почти отрывисто. — И я не буду спрашивать, откуда ты знаешь его кличку.
— Что? Нет… — мама теряется. — Ты сама сказала…
— Нет. Не говорила.
Наверное. Возможно. Но это неважно, потому что у меня, наконец, появилось преимущество.
Мамино лицо слегка искажается. Губы поджимаются, глаза бегают, будто ищут камеру, свидетелей, адвоката.
Вот она — растерянность. Лицо у неё бледнеет, щёки теряют румянец. Она пятится, будто я её ударила.
Она попалась.
Я чувствую этот момент всем телом. Гордость плещет через край, словно в меня влили весь запас прокурорской уверенности за год.
Я хочу закричать от ликования, но вместо этого сохраняю каменное лицо.
Покерфейс, Валя. Только покерфейс.
— Будешь родную мать шантажировать? — шипит она. — До чего ты докатилась, Валентина?
— Буду, — не моргнув, отвечаю. — Потому что это очень важно. Для меня. Для моей жизни. Для понимания, кто я.
— Да что важного в какой-то старой, потрёпанной книге?!
Книга. Он оставил книгу.
В груди поднимается горячая волна — настоящая, трепещущая надежда.
Может быть, это послание? Записка? Или просто знак, что он думал обо мне?
— Покажи, — прошу. — Мама, пожалуйста, покажи сейчас же. Мне нужно это. Я должна…
— Ладно, — мама закатывает глаза. — Покажу. Только одно условие: ты больше не поднимаешь эту тему. Ни разговоров, ни расследований. Это тёмное пятно, которое нужно вычеркнуть. Поняла?
— Хорошо. Когда отдашь книгу — ничего спрашивать не буду.
Я киваю. Горло пересохло. Мне всё равно. Забери меня хоть спецназом потом — я должна это увидеть.
Мы выходим в коридор. Таир стоит у стены, говорит по телефону.
— Минуту, — бросает в трубку.
Он не сбрасывает, но и не говорит больше ничего. Видимо, опасается, что кто-то услышит о его тёмных делишках.
Мама двигается по коридору дальше, а я оборачиваюсь. Даже не скрываю победной идиотской улыбки.
Внутри всё ликует. Мне хочется поделиться. Даже с этим надменным, хищным зверем в костюме.
Я поднимаю два больших пальца вверх. Таир закатывает глаза. Выразительно.
Сноб!
Мы входим в мою комнату. Здесь? В комнате, где я росла, всё это время хранилось что-то от отца?
Ох, боже. Я даже не знала. Даже не догадывалась.
Мама открывает дверь на застеклённый балкон, где обычно хранится всё, что ненужно, но жаль выкинуть.
— Только не надейся, что это что-то особенное, — ворчит мама, задвигая пару коробок. — Не понимаю твоего воодушевления.
— А что он тогда сказал? Когда отдавал? — осторожно спрашиваю.
— Мы договорились. Ни слов об этом. Хватит вопросов.
Я мысленно цокаю. Обещание уже перестаёт быть важным, потому что я хочу знать. Всё!
Каждый фрагмент. Каждую крошку информации, что осталась от него.
— Мы договорились молчать, когда ты дашь мне книгу, — говорю я, глядя ей в спину. — А ты ещё не дала.
Мама вздыхает. Глубоко, демонстративно, с той самой театральностью, с которой она умеет подавать раздражение, как французский сыр.
— Вот умеешь ты, Валентина, — бормочет. — Всё перекрутить, выкрутить, повернуть.
— Сочту это за похвалу.
— Это была не она, — пф-ф. Ну да. Как будто я ещё не поняла, что похвалы не будет. — Ты слишком поверила в свои возможности находить лазейки.
— Ты же сама настаивала на юрфаке. Я что, не имею права задать простой вопрос?
Мама не отвечает. Продолжает шарить в старом пластиковом ящике, кряхтя и шурша.
— Да ничего он не говорил, — наконец хмыкает. — Да где же она? Он вообще эту книгу просто забыл.
— Забыл?
— Да. Приехал тогда, документы на квартиру привёз, спешил куда-то. Встревоженный был, суетной. Всё носился с этой книгой, из рук не выпускал, а потом — положил на полку, пока обувался, и ушёл. Ну, я и оставила на всякий случай. А он не вернулся. Значит, не такая ценная книга была.
Забыл? Или специально оставил, надеясь, что мама не выбросит ту книгу?
И ведь не выбросила! Мама её сохранила, берегла.
Мама, которая выкидывала старые открытки с моих дней рождений, потому что «захламляют пространство», вдруг сохранила книгу случайного знакомого?
И мне так много хочется спросить. О чём он говорил. Почему торопился. Что было между ними. Чем это закончилось.
— А, вот она, — вдруг вскрикивает мама.
Я вздрагиваю, как будто в комнате прозвучал выстрел. Оборачиваюсь. Мама закрывает ящик, держа в руках книгу.
— Дай, — шепчу.
Почему-то мне кажется, что в этой потрёпанной книге хранятся ответы на все мои вопросы.
Мама протягивает книгу. Без слов. Но с выражением лица, будто я попросила урну с прахом.
Я беру её бережно. Словно в руках не книга, а фарфоровое сердце, которое может расколоться от одного неверного движения.
Пальцы касаются корешка — шершавого, стёртого. Края обложки потрёпаны, как у солдата, вернувшегося с войны.
Мои пальцы медленно разворачивают обложку. Хруст — тонкий, сухой, хрупкий. Бумага старенькая, но крепкая. Чуть шершавая, с желтоватым оттенком.
На полях страниц — пометки. От руки. Мужской почерк, чуть резкий, угловатый.
Я замираю. Это папа писал? Его заметки?
Судорожно переворачиваю страницы. И вдруг, на десятой что-то выпадает. Я ловлю на лету.
Картонка. Плотная. Чуть потрескавшаяся по краям. Похоже на старую визитку, которую использовали как закладку.
Я сжимаю визитку, как последний билет в прошлое. Как ключ или компас.
— Это он оставил закладку на этой странице?! — вскрикиваю, голос дрожит. — Мам?
— Мы договорились, Валентина, — цедит мать, вытянувшись как струна. — Хватит вопросов.
— Это последний, — пока что. — Мне просто интересно. Вот ты говорила, он с этой книгой носился. Интересно, где остановился.
— Это я читать начала. Но не поняла, что в ней такого стоящего, чтобы таскаться с ней повсюду. Слишком… Тяжёлая. Заумная. Всё про какие-то поиски смысла, страдания, то да сё.
— Я думала, ты любишь высокоинтеллектуальные произведения?
— Где это уместно. Здесь же… Мысли ради мыслей. Но Саше, видимо, нравилось.
Мать чуть дёргает уголком губ, отворачиваясь. Скрывает эмоции, но я их вижу.
