Влюбленные мужчины (ЛП) - Уэлш Ирвин
Рис распознал в Рентоне это смятение и не отпускал его с крючка.
– Да брось, сынок, ты же понимаешь, о чём я. Тебе даже не обязательно быть старым морским волком вроде меня. В миле отсюда, – он указал на улицу, – в течение месяца будет проходить Эдинбургский фестиваль. Первоклассные сучки. Цыпочки всех цветов и национальностей. – он поправил роскошный чуб.
Больной был очарован.
– Первоклассные цыпочки… звучит неплохо.
Рис поднял стакан виски. Сделал глоток крепкого напитка. – Только заниматься любовью с этими кралями нужно понежнее, как с юнгой…
Рентон и Больной смотрели друг на друга с широко раскрытыми от изумления глазами.
Пара приятелей Эдди, услышав это, крикнули:
– Да не слушайте вы его!
– Он ебанутый!
Но оба юноши инстинктивно почувствовали, что Рис не шутит. Они внимательно ловили каждое слово.
– Португальские юнги – самые лучшие, – мечтательно произнёс Эдди, поднося стакан к губам.
К досаде их друзей, особенно Фрэнка Бегби, который не понимал, зачем нужно тащиться в город, когда здесь хватает баб, Больной и Рентон стали городскими крысами, пренебрегая прелестями старого порта. Особенно во время фестиваля.
Они продолжали время от времени заглядывать в «Marksman», но редко останавливались надолго, и испытывали некое разочарование, если не видели там ту хрупкую фигуру со стриженными с фейдом серебряными волосами, сидящую за баром.
В один из удачных визитов они услышали от Риса одну из его самых запоминающихся фраз: – Тебе надо решить, кто ты: ёбырь или любовник.
– Любовник, – не раздумывая, сказал Марк Рентон. Больной колебался.
Рис продолжил: – Потому что ёбырь получит больше женщин …
Лицо Рентона заметно помрачнело, когда Больной выпалил: – Ёбырь!
– … но когда ёбырь влюбляется – туши свет. Это всегда худо заканчивается.
– А кто ты, Эдди? – спросил Рентон.
Рис посмотрел на обоих молодых людей и не без доли сожаления ответил: – Я ёбырь, сынок.
– А как же твоя жена, дети… – протестовал Рентон.
– Ё-бырь, – отчеканил Рис с почти угрожающим блеском в глазах и стукнул пустым стаканом о барную стойку.
Рентон и Больной поняли намёк старого моряка, наполнили его стакан и отправились обратно в город.
Эти двое были братьями по оружию, под саундтреки Игги Попа и Лу Рида они подстёгивали друг друга к различным начинаниям. К новым преступлениям. Не было такого альбома, который бы они не купили, или наркотика, который бы они не попробовали.
Потом всё вышло из-под контроля, и дружба сошла на нет. Рентон сбежал с деньгами после сделки с наркотиками. Четверо, которых обобрали – Больной, Франко Бегби, Спад Мёрфи и Второй Призёр – поклялись отомстить. У них ничего не осталось.
Ничего, кроме вечной задачи всех мужчин: поиска любви.
Безумное влечение
Глава 1Дневник изгнанника
Если бы другие не были дураками,
так ими были бы мы.
– Уильям Блейк
Я едва могу заставить себя выглянуть из окна отеля, посмотреть сквозь тёмные мощёные улицы на неподвижные, чёрные воды канала. Особенно когда вижу там людей. В этой душной комнате мысли, которые мои нервы, дрожащие под тонкой кожей, передают в мозг, безжалостно мрачны. Иногда я жажду избавления смертью – спасения от этих навязчивых, подрывающих меня ощущений. Затем из меня вырывается безумный смешок, когда я осознаю всю глупость и абсурдность своего положения. Один, отрешённый от всех. Сумка, набитая наличкой. Героиновая ломка. Помечаю день за днём в этом дневнике. Рука твердеет от записи к записи. Позволяю времени опережать боль. Внимание к мелочам.
Боль – это исцеление.
Я уже проходил через это. Я смогу справиться с этим дерьмом.
Номер маленький, но обставлен удобно: кровать, раковина, шкаф, прикроватная тумбочка, которая служит мне письменным столом, где при ярком освещении я делаю свои заметки. На ней несколько книг: Блейк, Вордсворт, Кольридж, Байрон, Смайли; все величайшие английские писатели-романтики. Здесь есть дворик, где можно подышать свежим воздухом, в стене встроен маленький сейф с кодовым замком. И мой лучший друг и злейший враг – шумный, назойливый вентилятор, издающий едва сдержанный рык, настойчиво, почти гипнотично. Я хотел бы выключить его, но тогда задохнулся бы от жары, поэтому позволяю злобному ритму смешивать мои мысли, пока прохладный поток хоть немного остужает горящее тело.
Я приглушаю свет, так как меня угнетают узкие стены. Глубокая ночь, я сижу здесь, на кровати, измученный, но слишком бодрый, чтобы уснуть в летней духоте. Липкий, потный, просто жду. Сон меня не берёт. А если и приходит, я застреваю между подсознанием и сном, в каком-то странном, изорванном царстве мучений. После этого, очнувшись, я чувствую себя ещё более разбитым.
Но каждый прожитый день ощущается как маленькая победа. Я жажду, чтобы время не стояло на месте. На улицу почти не выхожу. Вчера, услышав, как внизу готовят завтрак, я незаметно спустился и унес кофе с круассаном в номер. После того как я окунул выпечку в напиток, мне удалось её съесть. Моя первая твердая пища за долгое время.
Я хочу. Это звучит лучше, чем «мне нужно». Это хороший знак. Думаю о желаниях, о сексе, любви. Смог бы я выдержать прикосновение девушки к своей разгорячённой, лихорадящей коже?
Нет. Пока нет. На данный момент, я едва ли могу выйти в этот угрожающий мир автомобилей, автобусов, трамваев и особенно – велосипедистов. Кажется, они все хотят меня убить. Я избегаю контактов с людьми. Но внизу, на ресепшене, работает одна привлекательная девушка: вызывающая, каштановые волосы до плеч, ленивым, но пронзительно хитрым взглядом, с открытой улыбкой, безупречно гладкой кожей и скулами, такими острыми, как канцелярский нож моего старого друга Фрэнсиса Бэгби. Изгибы и вырезы её облегающего платья будто созданы компьютером, чтобы вызывать у мужчин отчаяние и самобичевание. По крайней мере, у таких, как я. Она заступает по вечерам, когда я спускаюсь в круглосутку за пропитанием: консервированный суп, йогурт, мороженое. Её зовут Моник. Я слышал, как её звал управляющий.
С целомудренной, романтичной нежностью я вспоминаю о знакомых девчонках, не придавая им сексуального значения. Я настолько заёбан, что даже не дрочу, да я никогда особо-то и не любил мастурбацию, предпочитая те чудесные влажные сны, что приносит дневное воздержание. Они возвращают меня в объятия Хейзел, Шарлин, Фионы и Келли – тех, кого вроде-как любил. Потом – другие, с кем спал, и ещё бесконечное множество тех, кто просто нравился. По утрам простыня пропитана спермой больше, чем пóтом. Гляди – без рук!
Келли… какая классная была девчушка. Она реально меня цепляла. Если бы я завязал… но я бросил Фиону ради наркотиков, Келли – чтобы слезть с них, а вместе с ней – и друзей, и семью, и дом. В итоге я оказался в гостиничном номере: больной, в чужом городе. Зачастую мне кажется, что я даже получаю удовольствие от этой извращённой романтики.
Иногда Моник с ресепшена уезжает с каким-то высоким парнем с длинными чёрными волосами и носом крючком. Показушный рёв двигателя его мотоцикла действует мне на нервы. Затем я наблюдаю, как она забирается на заднее сиденье, выставляя напоказ стройную ножку в разрезе длинной юбки. На показ? Для кого? Для меня-то? Ха! Без шлема, её каштановые волосы развеваются в потоках встречного ветра, когда они уносятся по мощёной улице вдоль канала.
Имя управляющего я так и не запомнил, хоть он и представился, когда я снимал номер на месяц. С тех пор прошла неделя. Как только пройдёт ослепляющий меня насморк, я перестану трястись, словно лист на ветру, и, наконец, избавлюсь от этой ломящей боли в теле – возможно, тогда и поздороваюсь по-настоящему. Привет всем, я – Марк. Комната 17.
Это займёт ещё недели две.
Как бы ни было скверно, я всё ещё здесь. Я выживу и стану лучше. Переосмысливая Уильяма Блейка: как же заебись иногда оказаться долбоёбом.
