Бывшие. Врачебная Тайна (СИ) - Дюжева Маргарита
Не знаю, что все это значит, но вот…
И следом кружок, на котором моя мать с кем-то говорит по телефону на повышенных тонах.
Я не понимаю, что происходит. Даже не догадываюсь, на кого мать может так самозабвенно орать…кроме меня самой. Обычно она относится к людям с отстранённой холодностью. Может, в очередной раз не совпали мнением с подружкой? Или…или я не знаю, что. В общем жамкаю на кружок с некоторым любопытством.
Он становится больше, и в тот же миг отчетливо раздается голос матери.
— Ты обещала, что он больше и не посмотрит в ее сторону!.. а он опять, от скуки, рядом крутится!.. Да!.. А я, между прочим, все сделала, как договаривались!.. Что ты?.. И что?.. Да это тебе первую очередь было выгодно выпереть ее из универа, чтобы под ногами у твоего щенка не путалась. Так что не делай из этого подвиг!
На этом запись обрывается.
Я слушаю и улыбаюсь. Не потому, что весело, а потому что неживая улыбка намертво прилипла к моим губам, и я не могу ее отключить. Человек, который смеется, не иначе.
И сквозь это иррациональное шоковое веселье острыми шипами пробиваются отдельные мысли.
От скуки крутится рядом…
Мало ли кто это может быть.
Ты обещала…
Мало ли кто кому что обещал.
Выпереть из универа…
Мало ли в мире людей, которых по непонятным причинам выгоняли из учебных заведений? Да, навалом. Правда я знаю только одного. И это я сама.
Снова смотрю кружочек. И еще раз. И еще.
Ольга Михайловна присылает очередное сообщение:
Она прооралась и легла спать.
А мне вот теперь не до сна.
Я отсылаю короткое «спасибо» и продолжаю сидеть, сжимая в руках телефон. У меня стучат зубы, стучит в груди. Я боюсь шевельнуться, потому что мышцы не слушаются. Боюсь упасть и рассыпаться на миллион осколков.
Чтобы под ногами у твоего щенка не путалась…
Это ведь про меня. Про Вольтова. Про все, что было раньше.
Дыхание разгоняется. Сердечный ритм зашкаливает. Осознание наваливается тонной неподъемных булыжников.
Это я была помехой, обузой с непредвиденными, никому не нужными обязательствами. Ненужной игрушкой, от которой предпочли избавиться. Отказаться, сунуть деньги в конверте, выгнать из универа, из города. Чтобы не путалась, не мешалась, не отсвечивала.
Бред. Просто накручиваю.
Пытаюсь найти логичное объяснение материным словам. Какую-то зацепку, которая бы привела к нормальной, не уродливой правде. Но ее нет!
Меня просто бомбит мыслью о том, что она ЗНАЛА!
Все это время она знала, почему меня выгнали, но ничего не сделала, чтобы утешить. Наоборот, подливала масла в огонь, подчеркивая никчемность, ненужность, несостоятельность.
Из груди вырывается хрип.
Да кого я обманываю?! Она не просто знала, она принимала во всем этом активное участие! Матери никогда не нравилась моя учеба и к Кире она относится, как досадной помехе. Ей всегда хотелось держать меня возле своей юбки, контролировать, не позволять даже шагу ступить без ее одобрения.
Мне нужно что-то сделать. С кем-то поговорить, пока не разорвало в лохмотья. Задать вопросы, на которые скорее всего не будет ответов.
И я звоню. Но не матери — с ней не выйдет разговора. Я не хочу слышать ее голос, потому что в нем не будет ни отклика, ни сожалений, лишь ворох обвинений и претензий. А у меня нет сил их терпеть. Просто пошлю.
Я звоню Вольтову.
Он отвечает не сразу. На заднем плане смех и музыка. Отдыхает. В то время, как я задыхаюсь от несправедливости этого мира, от того, что со мной сделала его семейка, он отдыхает! Обнимается со своей холеной невестой, общается с друзьями, смеется!
Это как серпом по нервам.
— Арсений, — хриплю в трубку.
В ответ раздается ленивое:
— Чем обязан?
Я задыхаюсь. По щекам бегут слезы, но не реву. Просто не могу их контролировать. Кажется, я вообще в этой жизни ничего не контролирую. Все решают за меня и против моей воли.
— Как твоя семья причастна к моему отчислению из универа?
Нелепая пауза, потом не менее нелепое:
— Ты о чем, Алин?
В простых словах мне чудится жестокая насмешка и пренебрежение. Он со мной как с дурой. Они все со мной, как как с дурой…
Я устала.
— Как ты мог, Арс? — больше нет сил сдерживать горечь. Она проникает в каждую клеточку, в голос, в душу, — как? Ты? Мог?
— Я?!
Я сбрасываю звонок и откладываю телефон в сторону. Знаю, что не станет перезванивать. Потому что ему насрать. И сейчас, и тогда. У него своя жизнь, в которой для меня не было и нет места.
Мне ужасно холодно и одиноко.
Единственное, что у меня настоящего в этой жизни — это дочь, сладко посапывающая в кровати. Я ложусь рядом с ней, притягиваю к себе и закрываю глаза. Мне нужно просто отогреться. Просто найти в себе какую-то опору и двигаться дальше.
Утро встречает хмурыми облаками и мелким, лениво накрапывающим дождем, словно природа пытается скопировать мое внутреннее состояние. В груди ширится темная дыра и вместе с ней решимость. Хватит. Пора начинать новую жизнь.
Иду на работу, но вместо того, чтобы занять свой убогий стол в самом дальнем пыльном углу, направляюсь в отдел кадров и пишу заявление.
— Совсем сдурела? — возмущается Татьяна Семеновна. Пышная женщина с ярко-подведенными губами, а по совместительству та самая подруга, которая шпионит за мной для матери, — работать и так некому. Не приму.
Она отпихивает лист, а я невозмутимо двигаю его обратно:
— Примите. Крепостное право давно отменили.
Она гневно дрожит щеками:
— А тебе мать вообще разрешила?
— Плевать я хотела на ее разрешение.
От возмущения у нее перехватывает дыхание. А мне действительно плевать. С меня достаточно. Наелась.
Не успеваю я уйти, а она уже хватается за телефон, чтобы сообщить маменьке о том, что учудила ее невоспитанная, неблагодарная дочь.
Пусть. Две недели отработаю, как положено. На этом все.
Глава 9
Арс
Это что вообще такое было? Позвонила, накидала каких-то претензий и слилась.
— Кто это был? — беспечно спрашивает Олеся, — у тебя такое лицо будто ты в шоке.
Я в шоке. В таком глубоком и беспросветном, что хочется перезвонить и спросить какого хрена только что было. Что за бред она несла про мою семью, и в чем собственного говоря, обвиняла меня самого.
Ее последние слова до сих пор звенят в ушах
Как ты мог?
Что я мог? Не поскакать за ней, чтобы вернуть обратно? Серьезно?
— Арс? — Олеся снова выдергивает меня из задумчивости, — кто звонил?
— По работе. Осложнения после операции.
Ложь дается мне легко, но остается горечью на языке.
— Уверена, что ты все сделал правильно, — фыркает она, — забей.
Олеся очень не любит проблемы, особенно чужие. В этом есть плюс — она никогда не стонет и не выносит мозг. Но сейчас это почему-то раздражает.
Я и сам знаю, что все сделал правильно. И не жалею ни о чем. Почти. Лишь изредка бывают всполохи, от которых заходится за грудиной и хочется отмотать назад, посмотреть в глаза, задать вопросы. Но потом вспоминаю, что смысла нет и ничего кроме порции лжи в ответ не получу.
Как ты мог?
Этот голос, интонация не отпускают. Простой вопрос звучит в голове нон-стопом, то затихая до едва различимого шепота, то превращаясь в крик.
Как я мог что?
После Алининого звонка настроение съезжает ниже плинтуса. Все вокруг осталось прежним, а морда напрочь отказывается улыбаться. Вроде днюха у приятеля, хорошо сидим, а я не могу вернуть мысли обратно. Они сползают обратно к разговору, к горькому «как ты мог?»
А как ты могла? Этот вопрос самой себе она задать не хочет?
— Все, Арс, ушел на работу, — смеется Макар, — звать бесполезно.
— Что? — вскидываю непонимающий взгляд. Я прослушал все, о чем они тут говорили.
— Как все запущено.
— Мы решили завтра поехать на озеро, — милостиво поясняет Олеся, — У тебя ведь выходной. Ни смены, ни дежурства?
