Зверь на миллиард долларов (ЛП) - Хейл Оливия
Вопрос в другом: какого черта я на это согласился?
И в то же время... видя пространство ее кожи, медовой, пшеничной и золотой, как мог не согласиться?
Ее соски именно такие, какими я их себе представлял вчера, после того как скрылась в том черном бикини. Розовые и нежные. Светлые волосы спадают на плечи, обрамляя лицо, освещенное дразнящей улыбкой. Она прекрасно понимает, что делает, сидя напротив топлес.
Это месть. Она видела, как я смотрел вчера, и теперь пытает меня этим. Почему эта чертова женщина так настаивает на том, чтобы ненавидеть меня?
Тебе же лучше, если она будет тебя ненавидеть, напоминает внутренний голос. Так ты не сможешь ее разочаровать.
— Твоя очередь начинать, — говорит она. Теплота голоса упала на октаву.
Блэр часто вытворяет подобные вещи? Не думаю, по крайней мере, судя по тому, что видел последние несколько недель. Плачет из-за новостей брата о ребенке, печет брауни и болтает с персоналом так, будто они ее лучшие друзья во всем гребаном мире.
Я меняю одну из карт, изо всех сил стараясь сосредоточиться. Все станет слишком очевидным, если придется снять ставшие слишком тесными брюки.
— Тебе вообще-то разрешено на меня смотреть, — шепчет она. — Иначе играть довольно сложно.
— Я знаю, — огрызаюсь я, но глаза тут же задерживаются на ней по приглашению. Блэр великолепна в тусклом свете. Все в ней золотое, даже улыбка, хотя в моем обществе ее редко увидишь.
— Почему здесь нет Андре? — спрашиваю я. — Сомневаюсь, что он бы это одобрил.
— А мне нужно мужское одобрение, чтобы сидеть с тобой? — она меняет одну из карт, прежде чем сдать ривер. Я едва замечаю открывающиеся карты.
— Конечно нет.
— Я могла бы спросить о том же, знаешь. Почему здесь нет ни одной из твоих алчных спутниц?
— Спутниц?
— Не хочу называть их как-то унизительно, — говорит она, хотя складка у губ говорит об обратном. Значит, она все-таки замечала женщин, с которыми я проводил время все эти годы, хотя возможности выдавались нечасто.
Хорошо. Я точно знаю, с кем встречалась она — вереница сыновей миллионеров и наследников. Мальчики с именами вроде Трип и Арчер. Лощеные сукины дети, у которых породистость так и сочится из пор. Тот тип мужчин, с которыми должен дружить Коул Портер.
— Какая тебе разница, кого бы я привел?
— А какая тебе разница насчет Андре?
Я вскрываю карты на столе. Каким-то образом удалось выудить флеш черт знает откуда, несмотря на стоящее перед глазами искушение, сбивающее концентрацию.
Она открывает более слабую комбинацию.
— Ой-ой.
И черт меня дери, если не чувствую себя победителем, когда она встает и тянется к молнии на юбке. Блэр слегка встряхивает бедрами, чтобы выбраться из нее, грудь колышется, и, святые угодники, я пропал.
Ткань мягко падает на пол у щиколоток. Блики камина пляшут по ее телу, на котором не осталось ничего, кроме пары тонких кружевных трусиков цвета кожи. В этот раз я не притворяюсь, что отвожу взгляд. Вместо этого пью ее глазами.
В глазах Блэр тоже читается победа, когда она ловит мой взгляд.
— Думаю, мотивы этой игры изменились, — густо произношу я.
— Разве?
— Очевидно, дело уже не в прощении за ту партию в покер много лет назад, — я тянусь к картам и стараюсь не зацикливаться на длине обнаженных ног, вытянутых на диване передо мной.
— Возможно, нет, — признает она. — Возможно, дело совсем в другом.
Я сдаю по пять карт. Блэр хочет, чтобы я признал это, признал то желание, которое увидела во мне вчера — и которое, без сомнения, видит на лице сейчас. Но если она думает, что сможет меня сломать, то только что доказала, как мало меня знает.
Ладонь с хлопком ложится на стол.
— Я не из тех мужчин, Блэр, кто играет в игры.
— Кроме покера, — спокойно говорит она, будто и не сидит передо мной практически голая. Я отказываюсь верить, что Блэр настолько невозмутима. Что ж, пусть видит — пусть видит, с каким огнем играет.
Глядя в карты, я вижу две дамы. Слишком хорошая рука для того, что должно произойти. Наблюдая за тем, как она делает похожие расчеты, я меняю одну из дам на четверку. Когда ривер сдан и мы вскрываемся, она выигрывает с огромным отрывом.
— Я думала, ты хорош в покере, — скромничает она.
Я поднимаюсь на ноги и смотрю на нее сверху вниз, расстегивая ремень и молнию на брюках. Как легко было бы представить другой сценарий. Она, одетая точно так же, но на коленях передо мной.
Соберись, мужик.
— Возможно, я привык к менее отвлекающим противникам, — я грубо спускаю брюки, отшвыривая их в сторону. Облегчение от появившегося пространства — ничто по сравнению с тем, как расширяются ее глаза, когда видит бугор в моих боксерах.
И черт возьми, он дергается под ее взглядом.
— Что ж, — говорит она и больше не произносит ни слова. Я позволяю себе кривую усмешку. Блэр может сколько угодно храбриться на словах, но в конечном итоге и близко не контролирует ситуацию.
Я сажусь на диван так, будто мой бешеный стояк — не более чем досадная помеха.
— Твоя очередь сдавать, — говорю я.
Она кивает и тянется к картам. Тасует их в тишине, а на щеках расцветает румянец, и я бы поставил приличные деньги на то, что это не от вина или жара камина.
— Теперь мы на равных, — говорит она наконец.
— И впрямь на равных, — я переворачиваю две карты, которые она сдала. С одной парой победа не невозможна. Мысль о том, как она выскальзывает из своих трусиков... черт. Заставляя разум пробиваться сквозь туман, я спрашиваю: — Ты когда-нибудь продумываешь последствия?
Ее взгляд вонзается в мой.
— Конечно, продумываю.
— Правда? — спрашиваю я, придавая голосу болезненную резкость. Это единственная эмоция, которую, я знаю, могу надежно вызвать. — И куда эта игра должна нас привести, а?
Ее выдох прерывист, но в глазах горит яростный огонь. Мой котенок-злюка, и впрямь.
— К победе, разумеется.
— А, — я меняю одну карту на ривере и получаю еще одну девятку. Теперь тройка. Нет шансов, что я не выиграю. — И после этого ты перестанешь попрекать меня той партией восьмилетней давности?
— Да, — она сдает ривер, вглядываясь в карты. Волосы падают на лицо. Будут ои они ощущаться как золотистый шелк, если пропущу сквозь пальцы?
Она открывает семерки. На ее губах играет улыбка.
Я открываю девятки.
— Черт, — негромко говорю я. — Похоже, ты вовсе не на победу играла.
Блэр встает, грудь вздымается и опадает от глубокого вздоха.
— Возможно, я метила не в такую победу, — мрачно говорит она, потянувшись к трусикам.
И именно в этот момент до меня доходит смысл слов. Она сочла бы это победой — то, что я смотрю на нее. Что возбужден ею. Неприязнь все еще здесь, окрашивает слова и восприятие меня. Это никогда не было попыткой что-то начать — только подтверждением. И дать понять, что я ее хочу, означало бы проиграть.
— Нет, — приказ звучит как удар хлыста. — Они остаются.
— Но я проиграла, — ее пальцы впиваются в кружевную ткань на бедрах, готовые стянуть вниз. — Хочешь сказать, это будет чересчур? Слишком сложно... не знаю... контролировать себя?
Я отворачиваюсь от нее, от мягкости кожи и изгибов тела. Кровь стучит в ушах. Граница между тем, что могу получить, и тем, чего хочу, еще никогда не была очерчена так четко.
Здесь нет пути к победе. В ее сторону — только крах. Того, что я могу предложить, будет недостаточно. Не говоря уже о том, что, разрушив это, я разрушу и дружбу с Коулом. Это слишком высокая цена.
Поэтому я говорю то единственное, что она точно возненавидит слышать, придавая голосу максимальную язвительность.
— Возможно, я просто не хочу видеть больше.
Тишина с ее стороны подсказывает, что я попал в цель — по крайней мере, достаточно, чтобы прекратить раздевание. Спасибо Господу за эти крохи милосердия, думаю я, оборачиваясь и видя, что трусики все еще на месте.
