Найду тебя. Часть 1 (СИ) - Малиновская Маша
— Это тебе, — говорит сухо, без тени эмоций, протягивая стопку. — Форма. Душ для прислуги на первом этаже. У тебя сорок минут. В десять — завтрак. Опоздаешь — останешься голодной.
Голос — будто ножом по стеклу. Не визг, нет. Просто холод, лишённый жалости или вообще хоть какого-то участия.
Может, она какой-нибудь андроид?
Ну а что… Мало ли, как богатые мафиози живут.
— Предпочту остаться в своей одежде.
— Не положено. Приведи себя в порядок и надень форму.
— Знаете что…
Но ответа моего она не дожидается. Всучив мне стопку с формой, разворачивается и уходит.
Я смотрю на одежду в руках.
Белая блузка, чёрный сарафан с ремешком, а сверху долбаный передник.
— Ну зашибись, — фыркаю. — Осталось ещё перышко в задницу вставить, и можно разносить шампанское на каблуках. Как в порно.
С брезгливостью швыряю форму в сторону. Нет уж, черта с два. Передник на себя не надену. Пусть подавятся.
Но душ…
О, душ звучит как рай. Особенно после вчерашнего. После беготни, страха, мерзкой постели на полу и ночи рядом с психом.
Плюс я, мягко говоря, не в форме. И есть очень хочется.
Про душ на первом этаже даже думать не хочу. Я его пока найду, к завтраку точно опоздаю. Поэтому решаю, что ничего плохого не случится, если я вымоюсь в душе в комнате Вяземского. Если там рысь можно мыть, почему мне нельзя? Потерпит.
Я осторожно поднимаюсь с пола, не отрывая взгляда от большой кошки, и иду в сторону одной из дверей в этой комнате. По логике вещей, если входная напротив, то эта должна вести в ванную. Или тут нет ванной? Ну вряд ли. В кино в таких домах во всех хозяйских спальных есть ванные.
Осторожно приоткрываю дверь и заглядываю.
Я не ошиблась, это действительно ванная комната.
— Офигеть…
Это не просто ванная. Это как SPA-салон с картинки из инсты*.
Мраморные стены. Подсветка, встроенные панели. Большая душевая кабина с прозрачными дверцами. Стекло чуть матовое, но видно, как много там форсунок.
На полках — флаконы дорогой косметики, баночки, бутылки. От всего пахнет как в люксовом бутике: свежестью, лавандой, чем-то горько-цитрусовым.
Разве парни используют столько всяких ванных принадлежностей? Вон у Даньки в общаге только пакетик с бритвой, антиперспирантом и зубной щёткой. Мыло ещё обычное в мыльнице.
Пол тут тёплый. И на секунду мне становится очень грустно. Потому что это не моё. Не для меня. Я никогда такого даже не видела. Тут, наверное, один унитаз стоит как весь наш дом в деревне. В котором, кстати, и унитаза не было. Был только покосившийся деревянный сортир с дыркой в конце огорода.
Но раз уж я здесь…
Ну хоть что-то приятное от жизни поиметь.
Запираю дверь изнутри и несколько раз проверяю. Снимаю с себя одежду и аккуратно складываю на полочке. И в следующий момент я уже под струями воды.
Горячая. Мягкая. Обволакивающая.
Я задыхаюсь от кайфа, стою, упираясь лбом в кафель. Мокрые волосы липнут к лицу. Кожа горит. И в этот момент не думаю ни о рабстве, ни о страхе, ни о Вяземском, ни о его рыси.
Просто стою. Долго. Слишком.
Словно смываю с себя прошлую Лику. И надеюсь, что под этим слоем — кто-то сильнее. Спокойнее. С холодным разумом, который не топит страхом.
Но надо выбираться, пока не вернулся Вяземский. Да и на завтрак опоздать нельзя. Кто знает, когда я в следующий раз поесть смогу.
Выбираю наугад один из флаконов, наливаю в руку ароматную лужицу с запахом миндаля и намыливаюсь. Быстро смываю пену, выключаю воду и выхожу из кабины. Беру мягкое, как облачко, полотенце и вытираюсь насухо. Пальцы дрожат немного от тепла и усталости, ведь за эту ночь на полу я как будто и не отдохнула.
Поворачиваюсь, чтобы взять свои вещи…
И замираю, хлопая глазами.
— …Что?
Пусто.
Моей одежды нет.
Ни футболки с джинсами, ни худи. Ни нижнего белья. Ни носков. Ни даже резинки для волос.
— Твою ж… — шепчу я, чувствуя, как в животе всё сжимается.
Я запирала дверь. Я точно запирала дверь на замок! Дважды ведь проверила.
Но всё равно… Кто-то был тут. Кто-то тихо и незаметно вошёл, пока я мылась в прозрачной душевой кабине!
И, думаю, я знаю, кто это.
Чёрт.
18
Я плотнее заворачиваюсь в полотенце, смотрю в зеркало, насколько оно прикрывает бёдра.
Не очень-то и прикрывает.
Но выбора нет. Я сжимаю узел на груди и толкаю дверь в спальню.
Вяземский развалился в кресле, положив одну ступню на колено второй ноги. Когтистое чудище лениво разлеглась у ног хозяина и мурлычет, словно трактор.
Увидев меня, рысь замолкает и настораживается, подняв голову.
— Где моя одежда?
Чувствую, как ещё влажная после душа кожа начинает покрываться мурашками от прохлады в комнате.
— В мусорке.
— Ты охренел? — чувствую, как внутри вспыхивает злость. Этот гад уже все возможные линии пересёк и, понятное дело, каяться совсем не собирается.
Взгляд Вяземского темнеет, и я невольно осекаюсь, когда он резко встаёт с кресла и делает несколько неспешных шагов в мою сторону, не сводя с меня взгляда.
— Повтори, — прищуривается, и я из последних сил удерживаю себя, чтобы не попятиться. Особенно когда его взгляд опускается от моего лица на узел полотенца на груди, который я продолжаю крепко сжимать пальцами.
— Зачем ты выбросил мою одежду? — говорю сквозь зубы, заставив себя поумерить пыл. Потому что мне кажется, он сейчас и полотенце у меня отберёт, оставив голой.
— Тебе дали другую.
— Я не стану надевать форму горничной, ясно? — Чувствую, как в коленках селится лёгкая дрожь. Понимаю, что испытываю терпение ублюдка, который может просто вытащить пистолет из кармана и… Господь его знает, что он может сделать вообще.
— Предпочтёшь убираться в моей комнате голой? — саркастично выгибает бровь. — Не могу сказать, что против. Не то чтобы экзотика, но в принципе…
Какой же ты мудачный мудак, Вяземский.
Это насколько нужно быть избалованным и не бояться ничего, чтобы вот так вести себя с другими людьми?
— Хорошо! — не выдерживаю этот наглый взгляд, от которого начинает гореть лицо. — Но одежду мою верни!
— Будешь мне условия ставить, убогая?
Козлина.
От обидного прозвища, которым ему вздумалось меня звать, внутри начинает неприятно пульсировать.
Ну какая же он сволочь.
Разрываю зрительный контакт и делаю шаг к кровати, чтобы забрать чёртову форму. Приходится сильно постараться, чтобы удержаться и не выстрелить ему средний палец к носу. Очень хочется, но палец сохранить ещё больше хочется.
Делаю шаг в сторону ванной, но слышу холодный голос.
— Переоденься здесь, — бросает он, снова опускаясь в кресло и снова закидывая ногу на ногу.
Я замираю, уставившись на него.
Совсем уже очумел?
— Что?
— Ты глухая или прикидываешься? — Чуть склоняет голову, будто наблюдает за экспериментом. Запустил крыску в колесо и сидит со своей кошкой наблюдает, когда же крыса сдохнет от усталости. — Переодевайся. Мне же нужно убедиться, что форма подошла. Я забочусь о тебе, существо.
Я давлю в себе матерное слово. Сложно. Настолько сложно, что кажется, меня сожжёт изнутри, если я не выплюну всю эту ненависть.
Спорить бесполезно. Ублюдка это только раззадорит.
— Отвернись, — выдавливаю, голос вот-вот захрипит или сорвётся.
— Нет, — спокойно. Так, будто говорит «доброе утро».
Внутри всё опускается. Как будто что-то ломается. Становится очень холодно. И даже не потому, что вода после душа ещё не до конца испарилась с кожи. Просто…
Это уже не просто унижение. Это грёбаная игра.
Он меня проверяет.
Прогибает.
Смотрит, сколько ещё я выдержу.
Иначе как ещё это объяснить?
— Ты получаешь от этого кайф, да? — спрашиваю хрипло. Голос таки садится.
