Всё, что осталось за кадром (СИ) - Султан Лия
При этих словах в голове против моей воли вспыхивает яркая, обжигающая картинка. Не его холодный взгляд с утра, а совсем другой. Тёмная спальня. Запах его кожи и моего парфюма, смешавшиеся в один. Наши тела, горячие и влажные после очередной ссоры и секса. Его губы, грубые и требовательные, на моих. Этот поцелуй, который был не примирением, а продолжением борьбы, где мы оба пытались доказать что-то друг другу, чуть не съедая — в прямом и переносном смысле. Мы тогда горели…
— Мара?
Я вздрагиваю, отбрасывая наваждение. Яна смотрит на меня с любопытством.
— Сори, — бормочу я, чувствуя, как по щекам разливается тепло. — Я думаю, можем перебрать по хронометражу. Надо что-то в конце убрать, пару коротких сюжетов.
Но Яну уже не остановить.
— Слушай, он как вошёл сегодня на планёрку, у меня аж сердце замерло, — продолжает она, закатывая глаза. — А потом так быстро-быстро стучать начало!
Я не удержалась и процитировала строки из письма Татьяны Онегину:
— Ты чуть вошёл, я вмиг узнала… вся обомлела, запылала… и в мыслях молвила: вот он!
— Ну, Мара!
— Яна, — вздыхаю я, сворачивая окна на рабочем столе. — Служебные романы, особенно среди телевизионщиков, в большинстве случаев плохо заканчиваются. Поверь мне.
— А у тебя был такой роман? — с нескрываемым любопытством спрашивает она.
Я смотрю на неё и вижу в её глазах неподдельный интерес.
— Был. И ничем хорошим он не закончился.
— Эх, — разочаровывается она. — Значит, буду дальше ждать своего единственного.
— Вот это правильно, — киваю я и звоню в приёмную. Трубку берёт Макпал — женщина в возрасте, которая пережила уже нескольких генеральных. Мужики приходят и уходят, и только Макпал остаётся на своём посту.
— Здравствуйте, Макпал. Это Мара. Главный у себя?
— А, Мара! Да, он уже спрашивал про верстку. Ждёт тебя.
— Иду.
Положив трубку, встаю, разглаживаю складки на сером платье.
— Ну всё, я пошла.
— Ни пуха… — начинает Яна.
— К чёрту, — заканчиваю я.
Время идти на ковер к Миллеру. И я шагаю по коридору, выпрямив спину. Потому что я профессионал. А профессионалы оставляют всё личное позади и не боятся своих бывших мужей, даже если те смотрят на них ледяными глазами и будят призраки болезненных воспоминаний.
Глава 10. Немного слёз твоих, слёз твоих и моей любви
Я вспомнил сотни разных мелочей,
Что ты любила, что ты любила
Когда ещё была со мной
И в этом, впрочем, нет вины ничьей
Но ты забыла, но ты забыла
Что ты тогда была другой
Батыр, “Немного слез твоих”
Артур
Я действительно знал, что Мара работает на АТВ. Увидел ее имя и фамилию в списке сотрудников новостной службы, когда изучал документы. Я мог отказаться, я действительно думал об этом, но акционеры сделали предложение, от которого невозможно отказаться. В любом случае, прошло 9 лет - достаточно, чтобы мы после большого перерыва могли нормально контактировать. Вчера я увидел, что это возможно. Она повзрослела, изменилась, в глазах нет уже того юношеского максимализма, движения стали плавными, ушла ее порывистость.
На канале у меня развязаны руки, чтобы поднять то, что на дне. И это не новости. Они как раз приносят рейтинги и рекламодателей. Вся остальная сетка трещит по швам после кризиса, когда закрылось большинство проектов, и хорошие журналисты ушли на другие каналы. Плюс - руководство хочет в эфире больше собственных сериалов. В павильоне уже снимается один, но нужен крепкий процедурал - медицинский или детективный.
Плохо, что сейчас июль и я ограничен по времени, потому что новый сезон стартует в сентябре. Времени в обрез, но идеи есть.
В 18.30 по внутреннему звонит секретарь и сообщает, что Мара Юсупова пришла с версткой.
— Пропустите, — прошу я и сажусь ровно, сцепив руки в замок на столе.
— Здравствуйте, — говорит она, войдя
— Проходи. Садись, — указываю взглядом на длинный стол. Она молча подходит и опускается на стол, положив перед собой лист с версткой и передав один экземпляр мне.
Беру его и пробегаюсь по тексту.
— Пожар в детдоме логично в топе, — констатирую, подняв на нее взгляд. Никакой суеты, никакого нервного покусывания нижней губы. Та девочка с горящими глазами исчезла.
— Да, но после предварительного слушания над Кайрат, — говорит она все также смотря в верстку.
— Есть, за что зацепиться в сюжете?
— О да. Вину она не признала, говорила, что на нее оказывают давление и в СИЗО ее якобы избили.
Она поднимает на меня глаза, а я уже удивленно дергаю бровью.
— Они дали видео с камер…в камере, — уточняет она. — Там вроде все чисто, никто ее не трогает. Но…мы же знаем, как бывает.
— Ладно, — опускаю этот момент о том, что именно мы знаем. — Сюжет?
— Да, текст я проверила, утвердила, уже сели на монтаж.
Мы обсуждаем другие сюжеты. Она говорит четко, по делу, ее комментарии исчерпывающие, голос ровный, ни секунды не дрожит.
Сейчас в работе она кажется безупречной. Как отлаженный механизм. А у меня внезапные флэшбэки красных от слез глаз, когда она приходила с третьим вариантом текста и я утверждал его, хотя мог заставить отшлифовать и в четвертый раз. Я просто знал, что она сможет. Она была талантлива и отличалась от других практиканток, но я никогда ей этого не говорил. Я требовал от нее слишком многого и не делал ей поблажек.
Девять лет я не искал встреч, не интересовался ее судьбой. Тогда все вышло из-под контроля слишком быстро. Я и сам не понял, как эта девчонка захватила все мое пространство — и рабочее, и личное. Как я, скептик и циник, стал как маньяк реагировать на ее запах, на ее смех, на эту дурацкую смесь наивности и упрямства. А потом и на тело, чувственность, неопытность.
Это было наваждение. Одурманивающее, ослепляющее. Но после него пришло лишь опустошение и горькое послевкусие. Первый и последний брак, получившийся комом. После него я зарекся жениться и решил, что больше ни одна женщина не сможет так вскружить мне голову, как это сделала в свое время Мара.
Я ушел, потому что действительно устал. От того, что наши отношения сошли на нет, от того, что она не анализировала, не думала о последствиях, а лезла на рожон, не слушая моих аргументов. Но было еще кое-что: страсть…она просто схлынула также резко, как накрыла. И когда волна ушла, как ни странно, но любви не стало.
И вот Мара снова здесь, но уже не та. Что скрывается под этой толстой кожей, которую она, очевидно, отрастила за эти годы, - неизвестно. Но на ледяном фасаде нет ни трещинки.
— По хронометражу есть риск перебора, — ее голос вернул меня в реальность. — В конце несколько коротких сюжетов. При необходимости уберем.
— Сделай так, чтобы не перебрали. Следи за этим, — отрезал я, отодвигая от себя лист.
Она молча кивает и встает из-за стола, вкладывает верстку в ежедневник, и я пользуясь паузой спрашиваю:
— Как у тебя дела, Мара?
Она не ожидала этого вопроса, а в моей голове проносится: «Зачем? К черту это. Прекрати».
Она не улыбается, прижимает блокнот к груди.
— Все хорошо. Как видишь.
— Вижу. Ты выросла.
И вдруг уголки ее губ вздрагивают, она опускает глаза и сразу же поднимает ее, усмехнувшись.
— У меня были хорошие учителя. Я выросла здесь.
Мы смотрим друг на друга секунду, две, три, четыре. Холодная. Как лезвие скальпеля. Точная, острая и абсолютно непроницаемая. Ее ответ «У меня были хорошие учителя» повис в воздухе, наполненный скрытым смыслом, который мы оба прекрасно понимали. Я был одним из этих учителей. Самый строгий. И, возможно, самый неудачный.
— Можешь идти.
Не сказав больше ни слова, она выходит из кабинета и тихо закрывает за собой дверь.
Позже, уже ближе к эфиру, я включаю плазму на стене, настроившись на прямой эфир АТВ. Выпуск начинается ровно, все идет как по маслу. Но к середине диктор Раяна Ильясова замолкает на полуслове, растерянно переводит взгляд на стол, извиняется перед зрителями и опускает глаза к бумагам.
