Мертвый принц (ЛП) - Маршалл Лизетт
Меня это не должно было зацепить. Он просто снова пытался втянуть меня в один из этих зыбучих разговоров. Многоликий принц, плетущий вокруг меня свою паутину — мне это было совершенно ни к чему, большое спасибо. И всё же…
Это выглядело до боли искренним этот намёк на самоиронию на его лице.
— Ты говорил, что они оба тебя ненавидели, — сказала я и тут же захотела пнуть себя.
— О, так и было. Мы никогда этого не скрывали. — Он сделал паузу, явно подбирая слова. — И я не удивился тому, как Нал это сделал. День без пыток — день впустую, как он с удовольствием напоминал мне всякий раз, когда ему надоедало моё общество.
Я прищурилась.
— Полагаю, это случалось регулярно.
— Почти ежедневно, — сказал он, и едва заметная дрожь его губ показалась мне странно приятной наградой. — И я знал, что Лорн однажды тоже попытается от меня избавиться, но всегда думал, что он уговорит отца отправить меня на какую-нибудь невыполнимую миссию и дождётся, пока меня прикончит кто-то другой. Такой уж Лорн, понимаешь. Безжалостный ублюдок, но всегда действует прагматично.
Я почти не видела принцев, когда они приезжали на гору Эстиэн. У меня хватило ума держаться как можно дальше от семьи, убившей мою мать. Но я знала, что Налзен за те несколько недель переспал едва ли не с половиной придворных служанок, не все из них были согласны, и что, насколько смог разузнать Рук, Лоригерн вместо этого тратил каждую свободную минуту на укрепление дипломатических связей с Аранком, Пол и другими родственниками по материнской линии.
Прагматично, действительно.
— Пытки, как правило, ужасно непрактичны, — сказала я и постаралась не поморщиться при воспоминании об Эстиэне, Аранке, Кестреле.
— Именно. — Дурлейн открыл глаз, чтобы бросить на меня взгляд. — Поэтому я и не ожидал этого.
В этом была своя логика, надо отдать ему должное. И я больше не ощущала себя расплывшейся лужей жалости к себе, что было неожиданно; всё ещё несчастной — да, но это уже было то несчастье, которое закаляет сердце, а не выедает его изнутри. То несчастье, которое заставляет вонзить ножи в кого-то другого, а не в себя.
Я чуть выпрямилась среди нелепого количества подушек.
— Так зачем ты мне это рассказываешь?
Он щёлкнул языком.
— Потому что чувствовал себя таким гребанным идиотом.
О.
Точки начали складываться сами собой.
— Я месяцами винил себя после этого, — добавил он, глядя в своды потолка, губы искривлены в том слабом выражении отвращения при воспоминании. — Не следовало думать, что они будут действовать поодиночке. Не следовало делать себя таким уязвимым. Не следовало искать опасность не там.
Не следовало любить его. Следовало любить его лучше.
— Да, — глухо сказала я. — Я это понимаю.
Он бросил на меня ещё один взгляд.
— Я знаю.
Ублюдок.
— Но вот в чём дело, — продолжил он, прежде чем я успела сказать ему засунуть свои самодовольные взгляды куда подальше. — И, прошу заметить, мне понадобилось несколько месяцев, чтобы прийти к этому выводу — но в конце концов это ведь они меня убили, не так ли? Лорн был тем, кто превзошёл мои ожидания относительно собственной безнравственности. Так какого чёрта я делал, сваливая всю вину на свои собственные мёртвые плечи, когда была пара проклятых убийц, которых следовало винить вместо этого?
Вот оно.
Он расставил ловушку, и, как всегда, я шагнула прямо в неё.
Не следовало быть дурой, но как насчёт того, кто меня обманывал? Не следовало любить его, но как насчёт тех нежных лживых слов, что он шептал мне на ухо? Не следовало делать себя уязвимой, но как насчёт обещаний, предупреждений, того, как он намеренно и бесчестно снимал с меня броню?
Кого ты пытаешься сделать счастливым, Трага?
На моём подоконнике сидело, возможно, чудовище, и мир был резким и кристально ясным в серебристо-белом лунном свете.
— Ты хочешь сказать, — пробормотала я, впервые ощущая холод ночи, — что, пока я виню себя, я тем самым снимаю с Ларка ответственность.
— Да. Или, по крайней мере, ты берёшь на себя куда больше вины, чем следует, пытаясь оградить его от неприятных последствий его собственных поступков ценой собственного рассудка. Тогда как, насколько я могу судить, а судить я могу довольно далеко, — суть в том, что он причинил тебе боль.
Когда я разговаривала с Ларком, каким-то образом я всегда выставляла себя неправой.
И ужасное, опасное в Дурлейне было то, что он делал обратное. Каким-то образом он всегда делал меня правой, очевидно правой, как бы я ни думала прежде.
— О, — сказала я.
— Именно. — Он оттолкнулся от подоконника плавным, лёгким движением и отодвинул в сторону колышущиеся занавески. — Так что съешь свой суп, моя колючка. Подыши свежим воздухом. Прими ванну или побей стены, или покричи в подушку какое-то время. А когда сделаешь всё это советую тебе потренироваться давать сдачи.
Я съела свой суп.
Я приняла ванну.
А затем села на край своей кровати в чистой ночной рубашке, с полотенцем на волосах и одеялами на плечах, и уставилась на флакон с кровью в своей ладони.
Кровь Ларка. Жизнь Ларка. Ключ к вратам Нифльхейма, который удержал меня от того, чтобы броситься на собственные ножи, когда я нашла его тело, который помог мне продержаться в те первые ужасные дни рядом с Дурлейном… и теперь я смотрела на него, маленький и хрупкий в моей руке, и он больше не ощущался союзником. Он больше не ощущался поддержкой. Скорее, чувство, поднимающееся во мне, было чем-то вроде…
Настороженности?
Ужаса?
Ты снова всё безнадёжно портишь, ведьмочка.
— Нет, это ты всё, блядь, испортил, — сказала я каплям крови, прилипшим к тонким стеклянным стенкам, и это принесло больше облегчения, чем разговор с бутылочкой вообще должен был приносить. Я попыталась представить лицо Ларка, если бы он это услышал, и поняла, что не могу — потому что я никогда не говорила ему ничего подобного.
Он бы рассмеялся? Пожал бы плечами? Повернулся бы ко мне спиной и игнорировал бы меня днями?
Он бы дрался?
Флакон, разумеется, драться не мог, и, возможно, именно поэтому я сидела так, казалось, часами, пытаясь понять, что делать потому что как вообще дать отпор, когда на тебя не нападают? Ларк причинил мне боль, да. Но даже если бы я хотела причинить боль ему в ответ, что само по себе звучало по-детски, как я могла бы это сделать? Он был мёртв. Если бы я в приступе ярости швырнула флакон в стену, он всё равно остался бы мёртв и, вероятно, даже не заметил бы разницы.
А я вообще хотела, чтобы он оставался мёртвым?
Это звучало ужасно. Словно убить его снова. Разве стоит убивать его из-за горстки лжи, какой бы разрушительной она ни была? Разве не лучше было бы вернуть его и столкнуть лицом к лицу с теми тайнами, которые я узнала, или вернуть его, сломать ему нос в паре мест и посмотреть, станет ли мне от этого хоть немного легче?
Если я верну его, возможно, окажется, что он всё-таки любил меня.
Может быть объяснение всему, что он сказал и сделал. Может быть, я ошибаюсь. Что, если я разрушу свой единственный шанс на любовь в приступе разбитого сердца? С другой стороны… что, если он вернётся, рассмеётся мне в лицо и назовёт меня дурой? Переживу ли я это унижение?
Я столько узнала, и всё же, чем дольше я смотрела на этот маленький стеклянный пузырёк в своей ладони, тем меньше я понимала.
Мне нужно было двигаться.
Этот дом был слишком красив. Он казался ложью, сном, который мог закончиться в любой момент и вернуть меня на порог настоящего мира, а я не могла принимать решения, основываясь на снах, правда? Мне всё равно придётся жить с собой, если через два месяца я окажусь в какой-нибудь вонючей подворотне, избивая других за свой ежедневный хлеб. Мне всё равно придётся понимать, почему я сделала то, что сделала, если следующей зимой я снова буду спать на сеновалах, без чьих-либо рук, обнимающих меня, чтобы согреть.
