Поглощающий (ЛП) - Торн Ава
Дух передо мной обрел плотность, лицо моей матери стало тем, которое я так хорошо помнила.
— Я тоже это чувствовала, но потом все изменилось. Они поработили меня, украли из моей рощи и лишили всего священного. У меня не осталось сил. — Она протянула руку, чтобы коснуться моей щеки. — Но потом у меня появилась ты. Мой свет во тьме, и на несколько лет я стала счастливой. Я бы прожила все это снова, лишь бы еще раз обнять тебя.
Она протянула руку к моему лицу, но я почувствовала лишь холодный поцелуй тумана.
— Я использовала те крохи власти, что у меня оставались, чтобы убедить твоего отца удочерить тебя. Я хотела спрятать тебя от проклятия, которое жило в моей крови. Я хотела спасти тебя от монстров из моего прошлого, а не отдавать новым. Я потерпела неудачу и в том, и в другом. Прости меня, моя дочь.
— Ты не хотела, чтобы я стала женой римлянина?
— Я хотела уберечь тебя. Я была эгоисткой. Я хотела, чтобы ты была человеком, каким стала я. Но проклятия не могут заканчиваться в тенях. Они могут закончиться только в крови.
На ее щеках заблестел свет — раскаяние призрака.
— Вместо этого моя собственная гордыня привела тебя по пути прямо к человеческому монстру.
— Его жестокость привела меня прямо к Ису.
— Ирония проклятия. А возможно, и его изначальный замысел. — Она начала растворяться по краям, и я попыталась схватить ее. Моя рука прошла сквозь нее, и в ее улыбке была печаль, знакомая всем матерям.
— Кем я становлюсь?
— Тем, кем тебе всегда было суждено быть. Змеей, пожирающей собственный хвост, циклом, который завершает сам себя. — Ее фигура начала меркнуть. — Но знай: когда ты поглотишь того, кто тебя сломил, ты обретешь не только силу. Ты обретешь память. Каждой женщины, что была до тебя, каждой заключенной сделки, каждой уплаченной ужасной цены. Всю тяжесть выборов нашей родословной.
— А если я откажусь?
В уголках ее глаз собрались морщинки.
— Ты будешь жить вечно неполной, голодной до чего-то, чему так и не сможешь дать имя. Мы не можем сбежать от того, кто мы есть, любовь моя. Мы можем лишь выбрать, как это принять.
Я проснулась, жадно хватая ртом воздух, на лесной подстилке: чешуя, переливающаяся в лунном свете, теперь покрывала большую часть моей кожи.
Вокруг меня лес выжидал. Я чувствовала его внимание, как тяжесть на своей коже. Он ждал, чтобы увидеть, принесут ли плоды планы, вынашиваемые столетиями.
Мои пальцы впились в мягкую землю, под ногти забилась темная почва. Лес думал использовать меня как еще одно оружие в своей мести против расползающегося владычества Рима. Но, стоя там на коленях и чувствуя пульс земли под ладонями, я поняла, что правда гораздо проще: я отвечу ему тем же.
Каждый шрам, который Тиберий вырезал на моей плоти, каждая ночь, когда его люди держали меня, пока он смотрел, каждое мгновение, когда они заставляли меня верить, что я ничто — все это выкристаллизовалось в голод настолько чистый, что по сравнению с ним моя змеиная природа казалась кроткой. Они пытались меня сломить. Вместо этого они выковали нечто бесконечно более опасное. То, что начиналось как план леса, станет моим оружием, а его сила — инструментом моей мести.
Лес пытался манипулировать мной с помощью древней магии и долга предков, считая меня лишь очередной пешкой в своей войне. Но я заберу эту самую силу и направлю ее на месть, которая всегда горела в моем сердце ярче всего. Пусть древняя магия течет сквозь меня — я направлю каждую ее каплю на расплату, которую заслужил мой бывший муж.
Я поднялась — движение, среднее между вставанием и разворачиванием колец — и глубоко вдохнула. Воздух имел вкус крови, вкус давно предсказанных перемен. Где-то на юге, на вилле, которая была моим адом, ждала последняя часть моего становления.
Глава 21
Змея
Вилла смердела тленом и безумием.
Я ползла по коридорам, которые когда-то были моей тюрьмой, отмечая, как быстро рухнул римский порядок без рабов, которые бы его поддерживали. Шелковая паутина драпировала углы, словно погребальные саваны. Темные пятна отмечали места, где разлагались тела. Залы отзывались эхом, в них больше не осталось ничего, кроме смерти.
Я нашла Тиберия там, где мы с Ису его оставили. Две недели плена стерли его имперскую выправку. Его тога висела грязными лохмотьями. Седые волосы слиплись от пота и чего-то похуже. Когда он услышал мое приближение, его глаза дико забегали, прежде чем сфокусироваться на моей преображенной фигуре.
— Флавия? — Имя прозвучало надломленно, неуверенно. Имя, которое я почти забыла. — Это… боги, во что ты превратилась?
Я медленно обошла его кругом, впитывая его деградацию. Его гордые римские черты заострились от голода. Шелк, или, возможно, какая-то более древняя магия, сохранил его, как живую мумию, оставляя в живых, но поддерживая слабым. Часть меня — какой-то остаток той сломленной девочки, которой я была — почти пожалела его.
— Воды, — прохрипел он. — Пожалуйста. Просто воды.
Я нашла кувшин, все еще наполовину полный, и поднесла его к его губам. Он пил жадно, отчаянно, и на мгновение я увидела в нем простого человека. Старого. Напуганного. Жалкого.
Затем он снова заговорил.
— Еще есть время, — выдохнул он между глотками. — Освободи меня. У меня спрятано золото. Связи в Риме. Я могу помочь тебе найти целителей, жрецов, которые смогут обратить эту скверну.
— Скверну? — Я отставила кувшин.
— Это… проклятие. Эту одержимость демоном. — Его голос окреп, возвращаясь к знакомым властным интонациям. — Под чешуей ты все еще Флавия. Все еще моя жена, которую я пытался цивилизовать. Мы можем все исправить.
— Цивилизовать. — Это слово было на вкус как пепел. — Так ты это называл?
— Я дал тебе цель! Порядок! Без меня ты бы умерла в какой-нибудь языческой лачуге, рожая диких детей для дикарей. — В его тоне проскользнула злоба: из-под страха проступал тот Тиберий, которого я знала. — Я возвысил тебя. Сделал тебя частью Империи, чтобы выплатить долг твоему отцу. И вот как ты отплачиваешь…
— Ты пытал меня. — Мой голос гулко отозвался в груди, и он вздрогнул. — Систематически. Изобретательно. Годами.
— Дисциплинировал, — поправил он, возвращаясь к старым оправданиям. — Твой отец умолял меня не дать тебе стать… этим. Каждый урок, каждое наказание были для того, чтобы спасти тебя от монстра в твоей крови. — Его взгляд с отвращением прошелся по моему покрытому чешуей телу. — Очевидно, я был слишком мягок.
Слишком мягок. После всего — ожогов, порезов, насилия — он считал, что был слишком мягок.
Остатки моей человеческой жалости испарились.
— Знаешь, чего моя мать не сказала отцу? — Я подошла ближе, чувствуя, как моя форма начинает меняться. — Монстр был там всегда. Ты не предотвратил его появление. Ты просто дал ему ярость для роста. Кормил его болью, пока он не стал достаточно сильным, чтобы кормиться самому. Без тебя я, возможно, осталась бы человеком.
— Варварская шлюха, — выплюнул он, страх делал его злобным. — Мне следовало убить тебя в тот первый раз, когда ты истекала кровью на моих полах. Следовало…
Его слова оборвались, когда моя трансформация ускорилась. Позвоночник удлинился со звуком ломающихся веток. Чешуя пошла рябью по каждому дюйму кожи. Мои ноги слились и вытянулись в змеиный хвост, который кольцами обвился вокруг комнаты. Но больше всего изменилась моя голова — челюсть отстегнулась, горло расширилось, превратившись в огромный туннель, усеянный загнутыми назад зубами.
Я стала той, кем меня лепил лес. Не человеком. И не змеей. Чем-то средним и выходящим за рамки и того, и другого.
Тогда Тиберий закричал, тонко и пронзительно:
— Монстр! Демон! Когда Рим узнает об этом… когда придут легионы…
Я опустила свою преображенную голову, пока мы не оказались лицом к лицу. Когда я заговорила, это был уже не только мой голос. Это были поколения женщин, которых подавляли слабые мужчины, боявшиеся нас. Это был лес, более древний, чем человек, знавший об этом мире больше, чем мы когда-либо сможем постичь. Это было божество, которое проглотит все, что встанет на его пути.
