Поглощающий (ЛП) - Торн Ава

Данная книга предназначена только для предварительного ознакомления! Просим вас удалить этот файл с жесткого диска после прочтения. Спасибо.

Просьба не использовать русифицированные обложки в таких социальных сетях как: Инстаграм, ТикТок, Пинтерест и другие.

Автор: Ава Торн

Название: «Поглощающий»

Серия: Дочь Пифониссы (1)

Перевод: Юлия

Редакция и Вычитка: Lycoris

Обложка: Юлия

Предупреждение о содержании

Эта книга содержит материалы, которые могут показаться некоторым читателям тревожными. Пожалуйста, читайте на своё усмотрение. Откровенные сексуальные сцены, суицидальные мысли, сцены жестокости, ПТСР, боди-хоррор/трансформация тела, сексуальное насилие над главной героиней (без подробных описаний, не со стороны главного героя), воспоминания о сексуальном насилии, пытки главной героини, причинение вреда доверенным лицом, бондаж и подвешивание, двойное проникновение, кноттинг, секс с монстрами, токсичная динамика отношений/одержимость, смерть животных (охота), каннибализм (монстры едят людей).

Глава 1

Флавия

Окрестности Бата, Англия, 143 г. н. э.

Озеро раскинулось передо мной, как тёмное зеркало, и его поверхность была сейчас настолько неподвижной, что казалась полированным обсидианом. Луна висела — полная и жёлтая — над чёрными водами. Её болезненный свет превращал мои волосы в серебряные нити, которые ловили и удерживали в себе тьму, пока я сидела на каменных ступенях восточной террасы виллы. Мои босые ноги покачивались чуть выше сухой травы поздней осени, а я гадала, станет ли эта ночь той самой, когда я наконец найду в себе смелость пустить в ход нож, спрятанный под моей столой. [прим. ред.: традиционное женское платье в Древней Греции и Древнем Риме — длинная одежда, спускавшаяся до щиколоток]

Клинок был маленьким кухонным ножичком, который я украла три ночи назад, когда мой муж, Тиберий, бросил меня скорчившейся на полу в фойе, а кровь просачивалась в дорогую мозаику с изображением отрубленной головы Медузы. Как это символично, — подумала я тогда сквозь пелену боли. Лазурные глаза монстра смотрели на меня снизу вверх с пола, в то время как монстры с человеческими лицами — сверху вниз.

Раньше, когда я ещё сопротивлялась, мне снилось, что я — это она. Я представляла, как змеи обвиваются вокруг шеи моего мужа, пока я выдавливаю из него жизнь. Но, в отличие от Горгоны, я не могла обращать своих мучителей в камень. Она была наказана за то, что подверглась насилию, и превращена в нечто ужасное за преступления, совершённые против неё. Я же могла лишь истекать кровью, терпеть и мечтать о конце этой боли — любом конце. Теперь все мои мечты стали лишь кошмарами.

Позади меня во всем своем имперском великолепии раскинулась вилла. Сорок три комнаты с полами с подогревом и расписными стенами, купальни, от которых исходил пар воды, проведённой благодаря гениальной римской инженерии, и коридоры, уставленные украденными сокровищами из стран, которых больше не существовало.

Я была одним из таких сокровищ.

Это место должно было стать дворцом. Вместо этого оно стало моей гробницей — красивой, дорогой гробницей, где я гнила заживо, вздох за вздохом, день за днем.

Система гипокауста, нагревавшая плитку, гудела под полами, словно дыхание какого-то огромного зверя. Печь нагнетала горячий воздух под полы, чтобы прогнать холод северного климата. Я знала эти отапливаемые камеры слишком хорошо. Тиберий — мой дорогой муж — наслаждался тем, как раскалённая плитка может обжигать кожу, тем, как крики по-особому разносятся эхом в подземном помещении, где находилась печь. Роскошь виллы была ложью; каждый комфорт был извращен и превращен в орудие пыток. Даже сейчас я чувствовала стойкий запах горелой плоти, который не могло скрыть никакое количество ладана.

Я поерзала на холодном камне, приветствуя укус холода на своей коже. Холод был честным и чистым; он притуплял созвездие травм, которые вычерчивали на моем теле карту страданий какого-то безумного картографа.

Ожог на левой лопатке все еще мок под тонкой тканью столы — подарок от раскалённой броши Тиберия. Ребра ныли там, где Маркус — правая рука Тиберия — пнул меня вчера за пролитое вино. Хуже были тонкие порезы, покрывавшие мои руки и ноги, словно какая-то извращенная форма украшения. Гай, едва достигший возраста, когда нужна бритва, получал удовольствие от работы своего клинка. Он вырезал неглубокие линии с точностью хирурга, никогда не проникая достаточно глубоко, чтобы нанести настоящий вред, а лишь для того, чтобы причинить боль и напомнить мне, что моё тело принадлежит им, чтобы метить его так, как им вздумается.

Но больше всего меня стыдила боль между ног — эта пульсирующая, жгучая пустота, говорившая о недавнем ночном развлечении. В этот раз их было трое: они менялись местами, пока Тиберий наблюдал за ними и комментировал происходящее, словно какой-то порочный наставник. С каждым изменением положения боль отдавалась в тазу, и это чувство глубокой неправильности заставляло мой живот сжиматься от тошноты. Я уже должна была привыкнуть к этому — видит бог, это случается достаточно часто, — но стыд никогда не ослабевал. В первый раз я откусила одному из мужчин палец, но это лишь усугубило ситуацию, а порка, которую я получила позже, едва не убила меня. Я усвоила, что лучше погружаться в свой разум — туда, где они не могли меня достать. Когда я оставалась наедине с собой и своими песнями, никто не мог причинить мне вреда.

Моя мать плакала бы, увидев, что стало с её дочерью, хотя, возможно, она бы и поняла. Она была рабыней до того, как мой отец женился на ней. Разве она не страдала так же, пока смерть не забрала её? Разве она не шептала предупреждения о волках в человечьем обличье, о цене красоты в мире, который пожирает беззащитных?

Старые боги всё ещё ходят по земле, скрываясь в тенях, — прошептал в памяти голос моей матери. — Когда ветер приносит запах вечности, это значит, что завеса истончается. Это было предупреждением оставаться в доме в ночь Самайна и разжигать костры, чтобы отпугнуть затаившихся демонов.

Но огонь больше не приносил мне утешения. Поэтому в вечер, когда истончилась завеса, повисла полная луна, я молилась о том, чтобы провалиться сквозь эту завесу и исчезнуть навсегда.

Но моя мать была мертва уже семь лет — её забрала лихорадка. Её смерть, возможно, стала облегчением для моего отца. Он навлёк на себя позор, женившись на рабыне-бритон, которая слишком часто говорила о старых традициях, чертила в воздухе защитные символы, когда думала, что за ней никто не наблюдает, и чья дикость никогда не была по-настоящему скрыта.

Теперь осталась только я, и моё римское имя Флавия горчило на языке. Флавия — золотая, так назвал меня отец за волосы, которые обрекли на гибель и меня, и мою мать. Волосы, ловившие свет, словно пряденое золото днем и серебро в лунных лучах; волосы, сделавшие мою мать достаточно красивой, чтобы присвоить, а меня — достаточно проклятой, чтобы оставить себе. Благословлённая луной, — шептала она, проводя нежными пальцами по моим бледным прядям. Проклятая луной, — поправляла я, ибо какое благословение они когда-либо приносили, кроме боли?

Ветер снова усилился, и вместе с ним пришёл звук, похожий на шёпот — или, возможно, дыхание. Массивные дубы за дальним берегом озера закачались, их древние ветви скрипели, как старые кости. За ними простирался тёмный и дремучий Дикий лес, более древний, чем сам Рим, старше человеческой памяти, который не смог приручить даже Рим. Даже легионы избегали его сердца, утверждая, что там обитают дикие звери и призраки покоренных племён.

Правда была куда страшнее. Рабы называли его Пожирателем-людоедом, когда вообще осмеливались говорить о нём — демоном, который носил человеческое обличье вплоть до того момента, пока не сбрасывал его. Никто из тех, кто входил в глубины леса, не возвращался, хотя иногда охотники находили следы, которые начинались как отпечатки человеческих ног, а заканчивались как нечто совершенно иное — нечто со слишком большим количеством суставов и конечностей.