Поглощающий (ЛП) - Торн Ава

— Ах. Римляне и их любовь к отапливаемым баням и полам. Как они жаждут прогнать холод, определяющий эти земли.

Это не было вопросом, но я все равно кивнула.

— Поразительно. Тепло — то, что большинство представителей твоего вида находит утешительным — ввергает тебя в панику.

— Возможно, я сломана, — с горечью ответила я.

— Слишком требовательна, чтобы быть сломанной, — произнес он с ноткой веселья. — Возможно, ты просто видишь честность в холоде и тьме.

Мне не пришло в голову никакого ответа, поэтому я просто прикусила губу, глядя куда угодно, только не в эти восемь немигающих глаз.

— Покажи мне, — внезапно сказал он, и в его голосе зазвучала новая властность. — Разденься. Я хочу увидеть в полной мере то, что они с тобой сделали.

Я напряглась:

— Я не стану…

— Станешь. — Его тон не допускал возражений, хотя он по-прежнему не пытался ко мне приблизиться. — Теперь ты моя невеста, связанная со мной сделкой и ядом. Я предъявил на тебя права, и я хочу знать, в каком именно состоянии находится мой приз.

Слово «приз» больно укололо, но я заставила себя встретиться с ним взглядом.

— Хочешь составить каталог моих повреждений, словно какой-то торговец, осматривающий скот?

— Скот? — Его смех был темным, искренне веселым. — Маленький человек, скот выращивают на убой. А тебя я намерен оставить себе.

Собственнические нотки в его голосе не подействовали на меня так, как действовали у Тиберия, даже несмотря на то, что я ощетинилась от его самонадеянности. Тиберий считал меня собственностью, своей забавной игрушкой. Что-то в неестественном взгляде Ису говорило мне о другом.

— А если я откажусь?

— Значит, откажешься. — Он пожал плечами, и этот жест показался странно небрежным для существа его размеров. — Я терпелив, и у меня есть время. Возможно, целая вечность. Но это твое сердце горит желанием мести. А сколько времени есть у тебя?

Времени не было совсем. Я хотела, чтобы все они были мертвы, и я хотела этого сейчас. Я не могла вынести мысли о том, что они наслаждаются еще одним днем, не обремененные болью, которую причиняли. Я ушла, но мое место займет другая. Возможно, они уже нашли мне замену.

Его выражение лица ничего не выдавало — все тот же оценивающий взгляд.

— Если ты выполнишь нашу сделку, не сомневайся — в конце концов я увижу тебя всю. Вопрос лишь в том, насколько быстро ты захочешь мне уступить, — сказал он, и его нейтральное лицо расплылось в сводящей с ума ухмылке.

— Как любезно с твоей стороны дать мне иллюзию контроля. — Я скрестила руки на груди, словно это могло спрятать меня от него.

— Иллюзию? — Его улыбка стала еще шире, перейдя ту грань, за которой он выглядел человеком, его клыки сверкнули в лунном свете. Быстрее, чем я успела заметить, одна из его паучьих рук метнулась вперед. Я почувствовала, как она скользнула по моей руке, и приготовилась к боли.

Ее не последовало.

Вместо этого один рукав моей бедной, истерзанной столы отпал, чисто срезанный без единого повреждения моей руки.

Мгновение я наблюдала, как он плавает в бассейне, прежде чем снова перевести взгляд на него. Послание было предельно ясным.

— Моя дорогая невеста, если бы я хотел, чтобы ты была голой, ты была бы голой. Если бы я хотел, чтобы ты распласталась подо мной, ты бы дрожала и умоляла о большем. Тот факт, что ты все еще одета и непокорна, должен кое-что сказать тебе о природе контроля в этом месте.

При его словах меня бросило в жар — не в болезненный жар воспоминаний, а во что-то совершенно иное.

— Ты довольно самоуверен для существа, которое три столетия пробыло в одиночестве в этих лесах.

— Три столетия охоты, маленький человек. Три столетия изучения того, как именно работает человеческое тело. — Его улыбка стала еще более порочной, если такое вообще было возможно. — Проверок того, что именно заставит тебя кричать.

Дрожь, пробежавшая по моему позвоночнику, была вызвана не страхом, и он это знал.

— Я желаю понять, с каким существом я себя связал, — ответил он с тем же сводящим с ума спокойствием. — Твои шрамы рассказывают истории. Они говорят о выносливости, о выживании, о воле, которая не сломилась, несмотря на все попытки ее разрушить. Это не постыдные метки.

Его слова застали меня врасплох. За все годы моих мучений никто и никогда не предполагал, что мое выживание было чем-то иным, нежели трусостью, что мои шрамы были чем-то иным, нежели доказательством моей слабости. Тиберий пометил все мое тело, но всегда оставлял мое лицо нетронутым. Он все еще хотел хвастаться мной, когда в гости наведывались центурионы. Его золотая жена-варварка, которую они все могли бы возжелать. Затем он раскрывал им мою истинную природу, и они с отвращением насмехались, пока трахали меня.

Ису поступит так же.

Возможно, мои мысли отразились у меня на лице, потому что я могла бы поклясться, что видела, как его взгляд смягчился, хотя это могла быть игра света, исходящего от бассейна.

— Маленький человек, я — существо, рожденное из проклятия и тени, превращенное древней магией в нечто, что охотится во тьме. Неужели ты и правда думаешь, что метки, оставленные жестокостью смертных, могли бы меня оттолкнуть?

— Нет, — медленно произнесла я, когда ко мне пришло озарение. — Вероятно, ты счел бы их… полезными. Словно карту к каждой слабости.

— Какая недоверчивая, моя невеста. — Его одобрение было очевидным, хотя и таило в себе опасность. — Подозреваю, что твои слабости находятся не там, где пролегают твои шрамы. Эти метки представляют собой места, где ты отказалась ломаться. Твои истинные уязвимости… — Его взгляд оценивающе прошелся по мне. — Они, скорее всего, остались… нетронутыми.

Я медленно встала, с моей промокшей одежды все еще капала вода. Покалывание в моих конечностях переросло в глубокий гул по всему телу, и я обнаружила, что его присутствие — его внимание — успокаивает пульсацию в моей крови. Словно его яд чувствовал присутствие своего хозяина.

— Так сильно хочешь увидеть мои шрамы? — спросила я, пока мои пальцы тянулись к застежке порванной столы. — Что ты дашь мне взамен?

Он поднял бровь:

— Дерзко. Все еще торгуешься с демоном, будучи полуутопленной и дрожащей.

— Выживание. — Это было все, что я сказала, но он понял.

— И о чем же ты меня попросишь?

Я на мгновение задумалась, а затем улыбнулась с большей уверенностью, чем чувствовала. Никогда не позволяй им видеть твою слабость.

— Правду. Что-то, чего ты никогда не рассказывал ни одной живой душе.

— Высокая цена. — Но он выглядел заинтригованным. — Но какой муж откажет своей невесте? Хорошо, покажи мне свои шрамы, а я покажу тебе свои.

Дрожащими пальцами я расстегнула застежку. Мокрая ткань соскользнула с моих плеч, с влажным шлепком упав на поверхность источника. Все его глаза замерли, сфокусировавшись на мне. Его твердые когти прижались к моей спине, когда он потянул меня вперед, между своими погруженными в воду ногами.

Его руки потянулись ко мне, очерчивая многочисленные порезы на моих предплечьях и один особенно крупный ожог рядом с пупком. Его ладони были огромными, а пальцы расставлялись так широко, что могли накрыть весь мой живот, но он двигал ими мягко: черная кожа, переходящая в длинные ногти, скользила по мне, как кисть художника по холсту. Я не испытывала такого нежного прикосновения с самого детства — когда меня еще лелеяли и любили.

— И твой бывший муж сделал с тобой все это? Он воистину был мастером жестокости. — Он произнес это без всякого выражения, как еще одно наблюдение.

— Он… и его люди. — Произнося это, я почувствовала едва заметную заминку в движении его руки.

— Он позволял кому-то еще прикасаться к тому, что принадлежало ему? — Впервые я увидела на его лице отвращение. — Люди поистине так глупы. Я не допущу подобного кощунства.

— Собственник, — пробормотала я, хотя его слова вызвали во мне неожиданный трепет.

— Когда я заявляю на что-то права, я это храню. — Его пальцы провели по моей ключице. — Без чужих меток. Под защитой.