Игра желаний: Преданность (ЛП) - Райли Хейзел

Вне всяких сомнений, она эстетически безупречна. Но когда она говорит о своих страстях, когда делает то, что любит, когда касается своих братьев с материнской нежностью, когда ругается, читая что-то поразительное… она становится настолько чудесной, что это причиняет почти физическую боль.

— Ты боишься, Тимос?

Иногда я смотрю на её рот, когда она произносит моё имя, изучая движение губ, с которых соскальзывают буквы. Вчера ночью я поймал себя на том, что представляю, как оно звучало бы, вырвавшись стоном.

— Твой отец обещал отрубить мне руки. — Эта угроза прочно запечатлелась в моей памяти.

— Мой отец тебя сразу прикончит, — поправляет она. — Но мой отец никогда не узнает, что происходит здесь.

Афродита начинает пятиться. Ошибка. Потому что когда мы стояли вплотную, я мог сосредоточиться только на её лице. Но по мере того как расстояние увеличивается, мой взгляд охватывает её целиком.

Её соблазнительное тело, обтянутое коротким красным атласным платьем — настолько коротким, что ей достаточно слегка наклониться, чтобы у меня случился инфаркт. Мне нравится, что её живот не плоский, и ткань это подчеркивает. Мне нравится, что её бедра налитые, но переходят в тончайшие лодыжки. Мне нравится, как длинные светлые волосы ласкают её широкие бедра.

Я понимаю тех ублюдков, которые хотят её трахнуть. Понимаю, почему все смотрят на неё глазами, полными вожделения. Осталось только понять, почему мне хочется набить этим мужикам морды, всем до единого.

Афродита присаживается на подлокотник кресла и лениво покачивает ногой. — Подойдешь ко мне, Тимос? Тебе достаточно не трогать меня, и ты выйдешь отсюда с суммой вдвое больше той, что заплатил. Тебе бы они пригодились?

До смерти. Мне нужны деньги сильнее всего на свете. Мне пришлось заставить свою мораль замолкнуть, чтобы купить эти билеты на сто пятьдесят тысяч долларов.

Я наливаю себе стакан виски и осушаю его одним глотком, не сводя с неё глаз. Она может провоцировать меня сколько угодно, может притворяться, что вся власть и контроль в её руках, но я знаю — это не так. Знаю, что она тоже что-то чувствует. Влечение не бывает односторонним.

Я подхожу к ней и занимаю место в кресле игрока, окончательно посылая к черту и свою мораль, и проклятый профессионализм.

Рука Афродиты тянется к ширинке моих брюк. Я перехватываю её за запястье. — Что ты делаешь?

Она молча высвобождается. Касается моего левого кармана и запускает туда руку, выуживая мой мобильник. Я издаю приглушенный рык, раздраженный из-за эрекции, которая мучительно давит, и из-за того, что она её теперь точно заметила.

— Нам нужен таймер, — сообщает она. Она держит экран передо мной, чтобы я ввел код разблокировки. Сама устанавливает таймер и показывает мне бегущие минуты.

Начинается моя пытка.

Или моё ограниченное время в раю.

Афродита кладет телефон на диванчик рядом и встает, но прежде чем она успевает сделать шаг, я останавливаю её, подняв руку.

Мне нельзя её касаться. Даже чтобы перехватить её запястье и велеть остановиться — не теперь, когда игра официально началась.

— Я не хочу, чтобы ты вела себя так, как с клиентами, с этими скользкими ублюдками, — шепчу я. — Я хочу, чтобы ты была собой. Во всём. Без границ. Без стыда. Без тормозов. Ты можешь быть просто собой здесь, со мной, эти двадцать пять минут?

Афродита оборачивается с нарочитой медлительностью, её синие, как море, глаза впиваются в мои. Её губа вздрагивает. — Ладно. Но… Тогда ты должен кое-что знать.

Она упирается ладонями в подлокотники моего кресла и склоняется над мной. Золотистые волны волос падают вперед, и вырез платья слегка расходится, позволяя мне увидеть округлость её груди.

— Первое имя, которое у меня было и которое теперь стало вторым после Афродиты, — Дейзи, — шепчет она.

Маргаритка. Ей подходит. Маргаритка — самый простой и чистый цветок, прямо как она. — λουλούδι μαργαρίτας (louloúdi margarítas), — повторяю я по-гречески.

Она выдает слабую улыбку. — Θέλεις να μιλήσεις ελληνικά, Θυμό; (Théleis na milíseis elliniká, Thymó?) — [ «Хочешь поговорить по-гречески, Тимос?»].

Я задираю голову и смотрю на неё снизу вверх, сопротивляясь искушению коснуться хотя бы пряди её волос. Её аромат пропитывает воздух между нами.

— Θα μιλήσω όποια γλώσσα θέλεις, Daisy (Tha milíso ópoia glóssa théleis, Daisy). — [ «Я буду говорить на любом языке, на каком пожелаешь, Дейзи»].

Она проводит ладонями по подлокотникам кресла, пододвигая их ближе к моим рукам. — Ποιο είναι το πλήρες όνομά σου; (Poio eínai to plíres ónomá sou?) — [ «Как твоё полное имя?»].

— Тимос Лиакос.

Она словно пробует мою фамилию на вкус, решая, нравится она ей или нет. В конце концов она отстраняется и встает передо мной. — Θέλεις να χορέψω για σένα, Θυμό Λιάκο; (Théleis na chorépso gia séna, Thymó Liako?) — [ «Хочешь, чтобы я станцевала для тебя, Тимос Лиакос?»].

Я качаю головой, позволяя себе мимолетный взгляд на её губы. — Θέλω να χορέψεις για τον εαυτό σου, μπροστά μου (Thélo na chorépseis mónos sou, brostá mou). — [ «Я хочу, чтобы ты танцевала для себя, передо мной»]. — Ты становишься по-настоящему чувственной, когда забываешь обо всём и танцуешь вместе со своими девчонками. Если хочешь, чтобы я проиграл в этой игре, то танцуй так, как нравится тебе, а не так, как, по-твоему, должно нравиться другим.

Афродита окончательно отходит. Не знаю, подействовали мои слова на неё хорошо или плохо — она решает не давать мне ни единой подсказки.

Она идет в угол комнаты, где стоит стереосистема. Возится там пару секунд, прежде чем раздаются звуки медленной песни, которую я, кажется, никогда раньше не слышал. Она же, напротив, знает её идеально.

В тот момент, когда её губы начинают беззвучно повторять слова, а тело отдается музыке, я вижу настоящую Дейзи. Её губы синхронизированы с голосом певца, ни на долю секунды не опережая и не отставая от него.

Когда она запрокидывает голову и медленно, в ритм, вращает шеей, её тело расслабляется, сбрасывая неловкость от того, что приходится делать всё это перед своим охранником. Каждое движение становится энергичнее и точнее предыдущего, и ни одно не выбивается из такта.

Дейзи танцует с закрытыми глазами, не заботясь о том, что при определенных движениях юбка задирается, открывая мне вид на голубое кружево её трусиков. Она даже скидывает туфли на каблуках, оставаясь босой. Она скользит по полу с такой грацией, что кажется уже не плотской, а созданной из воздуха.

Из воздуха и моего желания коснуться её.

То, как она танцует, одурманивает. Одурманивает до такой степени, что я хотел бы стать полом, на который она опирается. Хотел бы стать воздухом, который её окружает, которым она дышит, который входит в неё, веет в её волосах, проникает под юбку платья и забирается в вырез. Хотел бы стать самими словами песни, которую она с таким упоением напевает вполголоса. Хотел бы стать музыкой, заставляющей её двигать бедрами с такой страстью. Хотел бы стать даже платьем на её теле, чтобы просто приклеиться к её коже.

Будто прочитав мои мысли, она впивается в меня взглядом — взглядом хищника, нашедшего свою добычу. Она приближается, шаг за шагом, едва касаясь пола кончиками пальцев ног. Я слишком часто сканирую взглядом длину её загорелых ног.

Она наклоняется в сторону, и от этого движения платье задирается так сильно, что я вижу изгиб её ягодицы. Она отворачивается, оказываясь ко мне спиной, но поправляет платье слишком поздно.

Я едва не давлюсь слюной и, чтобы она этого не заметила, чуть не задыхаюсь здесь, сидя в кресле как дебил. Устремляю взгляд в потолок, пытаясь успокоиться.

— Ты ведь хочешь коснуться меня, Тимос?

Её голос певучий, низкий и сладкий. Но он не дает ощущения невинной ласки. Это царапина на спине. Это её ногти, впившиеся в мою кожу.

Я с трудом выдыхаю. — Я хотел коснуться тебя с первого мгновения, как увидел, Дейзи, — признаюсь я. — Это был удар молнии. Мгновенное физическое влечение.