Игра похоти: Искушение (ЛП) - Райли Хейзел
По его выражению лица понимаю, что через зеркало он хорошо прочитал по губам.
Я складываю ладони лодочкой и начинаю умываться. Ледяная вода покалывает кожу, будто десятки крошечных иголок впиваются в плоть. Я содрогаюсь от удовольствия, чувствуя, как тело постепенно становится всё более бодрым и проснувшимся.
Когда снова открываю глаза и смотрю на Локи, довольная улыбка тут же исчезает с лица.
Внезапно меня накрывает сильнейшим головокружением, и перед глазами чернеет.
Когда возвращаются цвета и очертания, вместо Локи передо мной лицо Люцифера.
Я больше не в крошечном туалете частного самолёта ЦРУ.
Я в клубе Афродиты.
Лето.
Я танцую.
Кепку я швырнул на пол, потому что жарко и мне уже плевать, увидит ли кто-нибудь мою бритую голову.
Меня касаются две руки.
Высокая фигура стоит у меня за спиной — так же, как сейчас Локи.
Он не смотрит мне в лицо.
Смотрит на мою спину.
— Десять, — шепчет Люцифер.
Это длится долю секунды, но её хватает, чтобы земля ушла у меня из-под ног.
Меня накрывает новое головокружение, куда сильнее предыдущего. Настолько сильное, что я теряю равновесие и валюсь в сторону. Локи хватает меня за бёдра и рывком поднимает, прежде чем я успеваю рухнуть на пол.
— Гермес! — вырывается у него, и ужас ломает голос.
Люцифер. У меня за спиной.
Афродита на пляже.
Золотые бабочки.
Кронос убивает Люцифера.
Уран приказывает убить Афродиту.
Каждая мышца в моём теле каменеет.
Мне даже дышать трудно.
Локи снова и снова повторяет моё имя, спрашивает, как я и что происходит.
— Блядь, — выдыхаю я без воздуха. — Блядь!
Я вырываюсь из его рук и разворачиваюсь к нему лицом. Хватаюсь за края футболки и стягиваю её через голову, оставаясь перед Локи с голым торсом. Я бы хотел объяснить всё словами, но сейчас не способен даже собственное имя произнести.
Локи смотрит на меня так, словно я окончательно свихнулся. Его взгляд скользит по моему животу, и в глазах начинает поблёскивать озорство.
— М-м… ладно, — бормочет он, расстёгивая пояс брюк.
— Нет, нет, нет, — останавливаю я его. — То есть вообще-то да, с удовольствием, но не сейчас!
У него такое забавное и милое выражение лица, что мне хочется рассмеяться, если бы только я не переживал сейчас свой грёбаный момент озарения.
— Посмотри, есть ли у меня что-нибудь на спине. Ищи какой-нибудь знак. Только не родинку и не естественную отметину на коже. Ищи чернила. Ищи десятку, — объясняю я, надеясь, что не тараторю слишком быстро.
Я поворачиваюсь к нему спиной и машу рукой, подгоняя.
Люцифер с самого начала называл меня Десять, а я так никогда и не понял почему. Да мне, если честно, было всё равно. С чего бы этому вообще иметь значение?
Но я упустил то, как это прозвище может связываться с другими мелкими деталями, которые казались совершенно незначительными.
В первый раз Люцифер увидел меня со спины. А что, если он заметил на моей коже что-то, из-за чего подумал о десятке? Что, если там и правда была самая настоящая цифра десять? Он мог принять её за татуировку, о которой, по его мнению, я сам прекрасно знаю.
Когда я спорил с отцом на террасе из-за того, что стал меньше работать в клубе, появился Люцифер. Кронос разозлился ещё сильнее, и я всегда считал, что это просто банальная реакция на то, что я не выполняю свои обязанности. Но Люцифер первым делом назвал меня «Десять», и, если моей памяти можно доверять, у меня в голове сохранился образ отца, который резко напрягается и полностью меняется в лице.
Там даже был страх.
Но и это ещё не всё.
Как пощёчина, возвращается другой момент — между мной и сестрой, который я никогда не фотографировал и о котором больше ни разу не вспоминал.
Когда Люцифер прислал мне первую записку и попросил прийти к скалам. Я играл в волейбол на берегу, а потом плюхнулся прямо на Афри — единственную, кто лежал на солнце и читал книгу. Она стряхнула меня с себя, я завалился набок, потерял кепку и открыл бритую голову. Тогда она внимательно меня рассмотрела и начала что-то говорить.
Фразу, которую так и не закончила, потому что нас прервало сообщение Люцифера.
Она тоже что-то увидела на моей коже?
Золотые бабочки — всего два месяца спустя. Она предложила мне набить фразу Шекспира. И ту фразу она уже договорила до конца, да, а я никогда не придал ей никакого значения.
Да и как мог, если у меня не было ни единой причины?
Тебе стоит это набить. Красиво получится, нет? Всяко лучше той другой.
Всяко лучше той другой.
Что, блядь, это значит?
У меня есть ещё одна татуировка, о которой я сам не знаю?
Я никогда в жизни не делал татуировок.
И всё же… она у меня есть?
Та, которую я не могу увидеть, потому что она недоступна моему взгляду?
Та, которую никто не видит, потому что она спрятана?
— На спине ничего нет, Эйч, — возвращает меня в реальность Локи.
Подушечки его пальцев скользят по коже, оставляя за собой огненные дорожки.
Та, которую никто не видит, потому что она спрятана.
Спина не спрятана, значит, там её быть не может.
Но… затылок — да.
Из-за копны моих кудрей не видно ни сантиметра головы. Тем летом заметить его могли только тогда, когда мне пришлось сбрить волосы из-за той идиотской ставки с Хайдесом.
Дерьмо.
Я хватаю Локи за запястье и, не говоря больше ни слова, распахиваю дверь туалета. Мы вываливаемся наружу, двигаясь неровными шагами. Я так тороплюсь, что едва не спотыкаюсь.
Вся семья, увидев нас, мгновенно замолкает. На лицах — удивление, перемешанное с ехидством и полным непониманием.
— Какого чёрта происходит? — спрашивает Нис.
— Какого хуя… — начинает Хайдес.
— Вы должны срезать мне волосы. Сбрить их. Снизу вверх, пока не найдём десятку, — выпаливаю я.
Распахиваю одну из багажных полок над креслами.
— У кого-нибудь есть машинка? Или ножницы. Хоть что-нибудь!
Прежде чем я успеваю начать вышвыривать чужие сумки в проход, две руки хватают меня за плечи мёртвой хваткой. Я сразу узнаю Тимоса — он швыряет меня в свободное кресло.
— Гермес, ты можешь объяснить, о чём, мать твою, вообще говоришь? Спокойно. По порядку.
Но я не в себе.
Я настолько ошеломлён тем, что, кажется, только что понял, что с трудом способен выдать хоть сколько-нибудь логичное и связное объяснение. Размахиваю руками, пытаясь расставить мысли по местам.
— Это как клубника! — ору я. — Вы же знаете клубнику, да? На ней куча этих мелких семечек, которые сидят прямо в мякоти и которые невозможно вытащить. Некоторые такие крошечные, что ты их даже не замечаешь. Другие крупнее и сразу бросаются в глаза. Со мной то же самое.
В ответ — тишина.
Лиам щурится.
— У тебя семечки в коже?
— У меня метка! — кричу я.
Тыкаю пальцем в голову.
— Где-то на затылке! И я уверен, что её поставил мне сам Уран, когда я был маленьким, а я об этом ничего не помню. И я так же уверен, что такие метки есть у остальных участников Пандоры!
Теперь мои слова, кажется, начинают обретать смысл и для них.
Шок на лицах Аполлона и Лав, когда они обмениваются понимающим взглядом, вселяет в меня надежду: наконец-то они поняли, что должны меня послушать.
Я бью кулаком по столику перед собой, заставляя Геру, сидящую справа, вздрогнуть.
— Пандора «спрятана» в нас. Мы и есть Пандора, потому что в нас есть этот код. Скорее всего, у каждого своё число. И, скорее всего, эти числа нужны, чтобы её открыть, — заканчиваю я.
Глава 55. ДВАДЦАТЬ ЧЕТЫРЕ ЧАСА
Титаномахия — десятилетняя война между Титанами и богами Олимпа. На одной стороне были Кронос и его дети Уран и Гея, на другой — Зевс и новые боги. Битва развернулась между Отрисом и Олимпом: две горы, два мира, одна судьба.
Гермес
А Я-ТО думал, что моей самой первой татуировкой будет что-нибудь эпичное. Например, волшебный скипетр Сейлор Мун.
