Эхо отражений (СИ) - Марченко Геннадий Борисович
Мы стояли перед ничем особо непримечательным 4-этажным зданием, растянувшимся вдоль Садовой.
— Между прочим, в этом доме на втором этаже жил Михаил Юрьевич Лермонтов, — с видом экскурсовода заявила Катя. — И здесь он написал своё знаменитое стихотворение «Смерть поэта» и поэму «Бородино». А мы живём этажом выше. У нас четыре комнаты,
Уборная и кухня. Каждый день приходят горничная и кухарка. Они живут в комнатах для прислуги в другом крыле здания. Иван, вы непременно должны зайти в гости. Я хочу познакомить вас с родителями.
— Может быть, не стоит? — попытался я вяло возразить.
— Стоит, ещё как стоит! Идёмте!
Она потянула меня за руку, и я вынужден был следовать за ней. А позади нас по рельсам прогрохотала конка — до появления трамваев оставалось ещё лет двадцать.
Парадная не сильно впечатлила, в моём доме на Гороховой она гляделась понаряднее. Но это пока ни о чём особенно не говорило, и мы не спеша поднялись на третий этаж, хоть Мими и тащила нас за собой, как бы советуя ускориться.
— Пришли, — констатировала Екатерина, окинув меня критическим взглядом и кивнув каким-то своим мыслям.
Слева от двери висел витой шнур, за который она дёрнула, и с той стороны раздался мелодичный звон колокольчика. Дверь нам открыла, как оказалось, горничная — далёкая от канонов красоты женщина неопределённого возраста. Увидев меня, вопросительно приподняла белесые брови.
— Авдотья, это наш гость, его зовут Иван, — заявила Катя, затянув меня за собой в просторную прихожую. — Возьми Мими и ступай доложи о госте.
Горничная, бросив на меня ещё раз подозрительный взгляд, ушла исполнять приказание, а мне было велено не разуваться — мол, у нас так не принято, только в грязную, слякотную погоду снимаем в прихожей калоши.
Ага, я читал, что даже женщины не гнушались носить в царское время калоши, вон они как раз рядком стоят, несколько пар, видно, ещё с весны.
Мы прошли в большую комнату, судя по всему, гостиную, а нам навстречу уже спешила миловидная женщина лет сорока, очень уж похожая на Екатерину.
— Мама, знакомься, это Иван Александрович Абрамов, коллежский секретарь из Москвы, — представила меня девушка. — Иван, это моя мама, Евгения Владимировна.
— Очень приятно, — изобразил я кивок, разве что каблуками не щёлкнул.
— Где папа́? Я хочу, чтобы и он тоже услышал эту историю.
— Какую историю? — непонимающе переводила взгляд с меня на дочь и обратно Евгения Владимировна.
— Всё расскажу. Где папа́?
— Он у себя в кабинете, готовится к визиту важного посетителя из числа своей клиентуры.
— Если он на несколько минут отвлечётся, думаю, ничего страшного не произойдёт, — капризно надула губки Катя.
— Ну хорошо, — махнула рукой родительница и отправилась к двери, ведущей, надо полагать, в тот самый кабинет.
А Екатерина тем временем успела озадачить проходившую мимо горничную сервировкой стола к чаепитию. Пока та накрывала на стол, появился глава семейства. Викентий Павлович оказался обладателем небольшого животика и чеховских усов с бородкой. Дополняя сходство с писателем, на носу красовалось пенсне. А ещё он держал во рту трубку и периодически попыхивал ею, выпуская в воздух клубы ароматного дыма. пускал дым из
— Ну-с, что здесь у вас случилось? — спросил он сочным баритоном. — Из-за чего такой шум?
— Знакомься, папенька, это Иван Александрович Абрамов, коллежский секретарь из Москвы, — снова представила меня девушка. — И слушайте, что со мной произошло…
Далее в красках было описано происшествие, где я выступил в роли этакого Человека-паука. Мне даже стало неловко, когда Екатерина начала описывать, как я героически уничтожал превосходящие силы противника.
Евгения Владимировна охала и прижимала руки к груди, Викентий Петрович хмурился и пыхтел трубкой. Когда рассказ был закончен, Зорин-старший покряхтел и молвил:
— С этим нужно что-то делать.
— С чем? — переспросила Катя.
— С этими бандитами. Сегодня же… Нет, сегодня воскресенье, а вот завтра с утра напишу обер-полицмейстеру, пусть наконец усилит охрану порядка на улицах. В конце концов, это столица, а не какой-нибудь Тамбов.
— Викентий, ты мог бы хотя бы высказать слова благодарности спасителю нашей девочки, — укоризненно посмотрела на него супруга.
— Ах да, — пыхнул тот трубкой, — простите бога ради, молодой человек… Как вас, Иван? А по отчеству?
— Александрович, но можно без отчества, — скромно улыбнулся я.
— Что ж, Иван, примите мою искреннюю благодарность за то, что проявили отвагу и благородство, не оставили в беде мою дочь.
— На моём месте так поступил бы каждый, — козырнул я где-то услышанной казённой фразой.
— Отнюдь, отнюдь, — качнул головой Зорин и щёлкнул крышкой карманных часов. — Впрочем, я вынужден вас оставить, ко мне с минуты на минуту придёт человек. Обычно я принимаю клиентов в конторе, но по случаю выходного дня вынужден сделать исключение, — пояснил он, покосившись в мою сторону. — Очень уж срочное дело, не терпящее отлагательств.
После чего посмотрел на супругу:
— Душа моя, надеюсь, вы успеете почаёвничать до того, как появится мой клиент. А это случится через двадцать семь минут. Не совсем комильфо будет, если ему придётся идти через гостиную, а тут вы чашками гремите.
И, пыхнув на прощание трубкой, адвокат ушёл в кабинет, а мы всё-таки сели чаёвничать. Горничная, чутко между делом прислушивавшаяся к разговору, успела накрыть на стол и разлить чай по фарфоровым чашечкам. К чаю прилагались варенье двух видов, явно свежая выпечка, и нарезанный ломтями вишнёвый пирог. Евгения Владимировна положила один кусок пирога на на тарелочку и поставила передо мной. Катя тем временем сама себе положила такой же приличный кусок.
— Как я проголодалась со всеми этими приключениями! — вздохнула она, вонзая в мякоть пирога десертную ложечку.
Я последовал её примеру. Пирог оказался божественно вкусным, и я даже не заметил, как на тарелочке не осталось ни крошки.
— Давайте я вам ещё положу, — засуетилась Евгения Владимировна.
— Да что вы, не стоит…
— Пустяки, я же вижу, что вам понравилось. Ешьте, Матрёна нам ещё приготовит. Матрёна — это наша кухарка, она сейчас на кухне обедом занимается… Кстати, Иван, попробуйте яблочное варенье, его тоже Матрёна готовит. Сама закупает на базаре яблоки мелкого сорту, и варит по бабушкиному рецепту. Отведайте, сударь!
Я отведал… Положил пару ложечек на тонкий ломтик поджаренного хлеба — вроде американского тоста. Оттуда же эта мода на тосты пошла. А варенье и впрямь вкусное. Что я вслух и высказал, польстив не слышавшей меня кухарке.
По ходу дела Евгения Владимировна устроила мне настоящий допрос. Кто да что, где живу, где служу, кто родители, есть ли невеста… Основная версия у меня была заготовлена заранее, её я уже озвучил Екатерине, но, когда посыпались дополнительные вопросов, я немного растерялся. Заметив это, Катенька недовольно заметила:
— Мама, ну хватит уже мучить нашего гостя вопросами.
— Да ничего страшного, — заступился я за Евгению Владимировну.
А та вдруг ещё и про скулу мою запудренную спросила, глазастая. Пришлось врать, что позапрошлой ночью встал по малой нужде, да в потёмках ударился о дверной косяк. Не самая благородная версия, согласен. Но зато звучало более-менее правдоподобно.
— Кстати, мне уже, пожалуй, пора, — начал я наконец собираться. — Тем более к Викентию Павловичу с минуты на минуту придёт клиент.
— Но я вам ещё не показала свою коллекцию марок, — вдруг заявила Катя.
— Да-да, Катенька у нас уже несколько лет увлекается филателией, — поддакнула её мама.
О том, что она собирает марки, девушка прежде не упоминала, это для меня стало сюрпризом. К филателии я вообще-то имел самое опосредованное отношение, но раз девушка настаивает — почему бы не ознакомиться с её коллекцией⁈ К тому же на самом деле я никуда не торопился, всё равно из зеркала выйду спустя несколько секунд после того, как в него заходил.
