Мальчик из Ямы 3: Летные Часы (СИ) - Герко Гизум
— Сходится.
И это прозвучало как вторая печать.
В пятницу на доске висел окончательный приказ, и в нем было все, что положено: износ, отмена, ошибочность назначения. Не было только извинений, но их я и не искал: я уже говорил, устав переиздается молча. Вечером в кубрике Дэйв ходил светлый, как палуба после приборки, и по десятому разу рассказывал, как он пересел. В журнале мнений появилась запись, датированная и торжественная: «Мнение: коробка сильнее сейфа. Основание: наблюдал лично». Я дописал в свою тетрадь короткое: «Наряд снят. Моих бумаг подано: ноль. Досье спасло кубрик». Последние три слова я подчеркнул, сам не зная зачем. Теперь знаю: некоторые записи пишутся не для памяти, а впрок, как закладывают консервы. Эта пролежит долго и вскроется по назначению.
А красивая папка так и осталась у меня в планшете, рядом с той, осенней, о добровольном содействии сверке ведомостей. Их стало две: войны, собранные и не выстрелившие. Арсенал человека, у которого мир наступил раньше, чем кончились боеприпасы.
Соседи-свидетели тем временем вошли в историю крыла, и вошли, как положено, по блину. Их теперь так и звали: заверенные. Слово прижилось за день и носилось с достоинством, а один из троих, говорят, интересовался у Марка, когда следующая ревизия и нельзя ли записаться заранее, на что Марк ответил, что очередь свидетелей формируется установленным порядком, и тем самым, сам того не заметив, учредил очередь. К четвергу в нее стояло шестеро. Люди готовы заверять что угодно, если процедура красивая и кормят.
История про коробку дошла до курилки без моего участия, и я узнал об этом по тому, как на меня посмотрели, когда я пришел туда в среду: не на меня даже, а сквозь меня, на кубрик, который где-то там, за пределами дыма, обыграл комендатуру жестянкой из-под леденцов. Рассказывал историю техник лет сорока, тот самый, что когда-то подвинулся, и рассказывал хорошо, с расстановкой, только в его версии свидетелей было пятеро, свеча горела всю ревизию, а Дэйв пересаживался трижды. Я не поправил ни слова: эта история врала в правильную сторону, в сторону процедуры. Старший выслушал, стряхнул пепел и вынес резолюцию, короткую, как все у него:
— Бумага бьет бумагу. Годная.
Ночью я доложил, что намерение закрыто.
— Зафиксировано, — сказала она. — Намерение закрыто без расхода. Исполнитель: смежная служба. В журнале провожу как экономию. Примечание: неделя твоей работы высвобождена. Наблюдаю за ее распределением.
За распределением недели наблюдала не только она.
Одного из целевиков потока отозвали на верфь в тот же понедельник, когда появился акт о сушилке, и эти два события никто, кроме меня, не поставил рядом, потому что рядом они и не стояли: просто июнь выдался урожайным на бумаги. Я знал этого целевика, как знают указатель: в лицо и по назначению. Тихий, как хорошо смазанный механизм, и целевиком он звался потому, что верфи, приславшие его учиться, ждали его обратно сильнее, чем он сам туда хотел. Третий курс для целевого набора последний: дальше практика на производстве, и телеграмма с верфи пришла раньше приказа, как всегда приходит все настоящее. Его сняли с летного плана в среду. И в потоке освободилось окно.
Учебное окно у инструктора, дневное, зачетное, за четыре недели до среза. Я не буду описывать, что началось в потоке, скажу только, что очередь желающих выстроилась быстрее, чем очередь в лавку по субботам, и стояла плотнее.
Марк построил модель к четвергу.
Модель занимала лист и была прекрасна. «Прогноз распределения освободившегося окна»: фамилии, столбец вероятностей, сумма единица. Форк: ноль пятьдесят восемь. Крас: ноль двадцать два. Пятеро следующих: по мелочи, от ноль ноль три до ноль ноль восемь. И последней строкой, перед итоговой чертой: «прочее», ноль ноль семь.
— Что такое «прочее»? — спросил Дэйв, который изучал лист с почтением человека, ставившего когда-то на всех сразу.
— Исходы, которых я не умею вообразить, — сказал Марк. — Графа обязательная: без нее сумма не сходится к единице. За всю историю календаря не срабатывала ни разу.
Я стоял первым в очереди на это окно, и все это знали. По успеваемости, по налету, по праву человека, у которого через четыре недели срез и зазор ноль ноль один. Окно было мое: приди и возьми. Дневной час у инструктора, зачетный, чистый, престижный, как парадная форма.
Я пошел к Румбу.
В субботу, спустившись вниз первой развозкой, я взял через окошко его будки два ночных перегона на следующую неделю: вывоз лома с разборки четвертого причала, платформа, полчаса по плану туда порожняком и без малого час обратно с грузом, и второй такой же через двое суток. Ночные, мусорные, в графике они стояли с пометкой «по остаточному принципу», и охотников на них не было, потому что лом не пахнет ни престижем, ни зачетом, а пахнет ломом. Румб выписал заявку, не подняв бровей: брови он тратил на вещи пореже. А от учебного окна я отказался в понедельник утром, письменно, с уступкой очереди следующему по списку, и формулировку выбрал самую скучную из возможных, потому что скучная формулировка это единственная упаковка, в которой отказ от парадного часа не выглядит жестом.
Арифметика была простая, я даже не записывал ее: окно давало час двенадцать престижа, перегоны давали два часа пятьдесят налета. Часы это валюта. Престиж это упаковка от валюты. За три года я ни разу не видел, чтобы упаковку приняли к оплате, а красивую бумагу без содержания видел, и не раз, и сам такую собирал вот только что.
А в воскресенье уехала Мери. Приказ по учебной части, три строки казенным петитом: откомандировать на межкурсовые сборы операторов управления движением при узловой станции, сроком до исхода июня, довольствие по месту. Для человека, который взвешивает время, сборы такого профиля были не командировкой, а стажировкой в метрополии, и никто в кубрике не удивился, что в списке из четырех фамилий ее фамилия стояла первой. Собралась она за четыре минуты: кофр, сумка, две книги. Кивнула один раз, всем сразу, коротко, и уехала, не оставив ни инструкций, ни просьб, потому что людям, которые все делают правильно, инструкции не требуются. Требуется только, чтобы к их возвращению все стояло на местах. Койка у окна осталась заправленной ее рукой, с тем натяжением, от которого одеяло звенит, и первые дня три я ловил себя на том, что вечерами оборачиваюсь на ее угол, хотя оттуда и раньше не доносилось ни звука. Тихо там, как выяснилось, бывает по-разному: с человеком и без.
Перегоны были грязные и хорошие. Лом на платформе лежал горой, увязанный так, как увязывает лом человек, которому за увязку не платят; я перепроверил стропы до вылета, и на приемной стороне человек в наушниках сказал в канал «нормально», а по доковой шкале это, как известно, граничит с оркестром. Ночь внизу стояла июньская, короткая, с той стороной неба, где уже собиралось утро. В наушнике было ровно. Доклад до, доклад после, тишина между ними рабочая, как зазор в исправном подшипнике: ровно столько, сколько нужно, чтобы ничего не терлось. Тетрадь после второго перегона подошла к ста семнадцати и не остановилась ни на секунду: столбы вдоль знакомой дороги, считать незачем.
А во вторник Марк подвел итоги модели.
Он сделал это по процедуре, вслух, у табло, зачитав сначала прогноз, потом факт. Окно ушло четвертому по списку, потому что второй и третий сняли кандидатуры, сообразив, что за четыре недели до среза дневной час у инструктора это не подарок, а витрина, на которой тебя будут разглядывать. Фамилия четвертого в модели имела вероятность ноль ноль пять. Но не это было главное, и Марк это знал.
— Основной исход модели не реализован, — прочитал он. — Кадет Форк, вероятность ноль пятьдесят восемь, от окна отказался добровольно, взамен принял два ночных грузовых перегона. Исход в перечне отсутствовал. Квалифицирую: сработала графа «прочее». Впервые в истории календаря.
Он отложил лист и посмотрел на меня. Смотрел долго, как смотрят на цифру, которая не сходится с итогом, хотя пересчитана дважды, и я уже приготовился отвечать на вопрос про арифметику, про часы и упаковку, про все, что у меня было заготовлено. Вопроса не последовало. Марк взял карандаш и молча, при мне, расширил на листе графу «прочее»: стер ноль ноль семь, вписал ноль двенадцать, подвел черту заново.
