Мальчик из Ямы 3: Летные Часы (СИ) - Герко Гизум
Картина стояла эпическая, и я остановился ею полюбоваться, не пряча лица: прятать его тут было не от кого. Очередь загибалась от прилавка вдоль стены и дальше, вдоль ограждения, голов на тридцать: доковые, вольнонаемные, два интендантских писаря, авоськи, папиросы, разговоры про наряды и рыбалку. И в этой очереди, вкрапленные по всей длине, как изюм в казенную булку, стояли шестеро в спортивном. Разрядник стоял двенадцатым. Его было видно издалека: он единственный в очереди переминался с носка на пятку, поддерживая форму, и смотрел на часы с частотой прибора. Наследственный со своими флягами стоял двадцатым и что-то считал по губам. Хозвзвод, судя по отсутствию, все еще изучал запасное КПП.
Спортивная форма в очереди на пиво выглядела, как выглядит гоночная машина в очереди на паром: мощность при ней, а толку нет.
В девятнадцать сорок, секунда в секунду, к лавке подошла машина.
Очередь выдохнула знающе и осела: местные понимали, что это значит. Ольда вышла из-за прилавка, прикрыла окошко ставней наполовину, что означало «торговля приостановлена, приемка», и пошла к борту с накладными в руке. Очередь застонала, но стонала она привычно, без надежды: приемка была законом природы, как прилив. Разрядник на двенадцатой позиции посмотрел на часы и перестал переминаться. По его лицу было видно, как внутри него арифметика догоняет надежду. Арифметика бегает быстрее всех.
А я подошел к борту.
Это движение у меня было отработано за год до полного автоматизма: суббота, машина, борт откинут, ящики подать, принять, придержать. Я делал это десятки раз, не за деньги и не за спасибо, а потому что стоять и смотреть, как женщина возраста несгораемого шкафа ворочает ящики, у нас в поселке было не принято. Шофер кивнул мне, как напарнику. Ольда не кивнула вовсе: она считала места по накладной, и я в ее учете уже стоял там, где положено.
Мы приняли товар за одиннадцать минут. Я подавал, она принимала и считала, шофер курил и рассказывал про жару на узле. Последним с борта сошел ящик светлого, двадцать бутылок, и на нем лежала бумажка с печатью, с якорьком, с датой вторника.
— Предзаказ. Оплачен. Выдан.
Ольда сказала это не мне. Она сказала это судейской делегации, которая прибыла к лавке следом за лидерами и теперь стояла у угла, наблюдая финиш чемпионата в единственно возможной для этого чемпионата форме: человек в повседневном берет с борта машины ящик и несет его, шагом, мимо очереди.
Я пронес его мимо всей очереди. Мимо писарей, мимо авосек, мимо наследственного с флягами, мимо разрядника, который смотрел на меня с двенадцатой позиции взглядом, в котором физическая подготовка боролась с пониманием и проигрывала со счетом, известным заранее. У самого угла я поставил ящик перед судьями, на палубу, аккуратно.
Часы над окошком лавки показывали девятнадцать пятьдесят две.
— Нечестно!
Это крикнули из очереди, потом еще раз, потом хором. Очередь кричала «нечестно», спортсмены кричали «нечестно», кто-то кричал «он не бежал», кто-то «он купил во вторник», и хор этот был искренний, слаженный, без единой фальшивой ноты: у нас в кампусе вообще умеют хором, было бы горе. В этом стоял такой честный, чистый, беспримесный протест, что мне на секунду стало тепло. Народ верил в бег. Народ два года подряд смотрел, как бег проигрывает, и все равно верил. Громче всех кричал разрядник и при этом не выходил из очереди ни на шаг: вера верой, а двенадцатое место.
Ольда все это время торговала. Ставня стояла открытая, очередь двигалась, мелочь звенела о блюдце, и ураган, бушевавший в трех метрах от прилавка, не долетал до нее даже брызгами. Я много видел устойчивых конструкций, я на них учусь, но такого невозмутимого центра не было, по-моему, ни у одного циклона в истории метеонаблюдений. Циклоны приходят и уходят. Закрытие в двадцать ноль-ноль.
Старший судья поднял руку, и стало тихо, потому что руке с таким стажем не перечат.
— По уставу. — Он развернул лист, тот самый, единственный, и прочел его вслух, целиком, с датой и печатью, что заняло секунд двадцать. Потом свернул. — Чемпионат по бегу за пивом до закрытия. Разбираю. Бег был?
— Был! — крикнули из очереди.
— Был, — согласился судья. — Я видел. Шестеро бежали красиво. Пиво есть?
Он посмотрел на ящик. Ящик стоял.
— Есть. Куплено в лавке?
— Оплачено во вторник. Выдано сегодня, — сказала Ольда от прилавка, уже открывая ставню, потому что торговля есть торговля.
— До закрытия?
Часы показывали без семи.
— До, — сказал судья сам себе и повернулся к очереди. — Способ приобретения уставом не оговорен. Темп передвижения уставом не нормирован. Про очередь устав молчит. Про кассу устав молчит. Молчание устава есть согласие устава.
— Так дописать надо! — крикнул наследственный, у которого фляги булькнули от возмущения.
Судья посмотрел на него долго, как смотрят на молодого, которому еще жить и жить.
— Не трогай.
И уже без паузы, официальным гудком:
— Победа заверяется. Чемпион: Форк, третий курс.
Очередь помолчала, осмысляя, и вернулась к своим делам, потому что до закрытия оставалось шесть минут, а это в ее положении был вопрос посерьезнее справедливости. Разрядник купил свои две бутылки за минуту до закрытия, что, между прочим, тянуло на личный рекорд учреждения, только заверять его было некому.
Вручение состоялось в воскресенье, в полдень, у доски объявлений, и я узнал о нем за час, потому что учреждения не спрашивают лауреатов о планах.
Ольда пришла к доске сама, с чернильницей и пером, и это был ее третий выход к людям за всю историю наблюдений: сода, лист, вручение. За месяц она удвоила статистику лет, и я не обольщался на свой счет: удваивала она ее не ради меня, а ради списка. Список был ее, и вести его чужой рукой она бы не позволила.
Народу собралось прилично. Судейская делегация прибыла в полном составе, Дэйв привел кубрик, Марк принес протокол, Мери стояла у края и взвешивала происходящее взглядом, по обыкновению молча.
Ольда обмакнула перо и вписала мою фамилию против текущего года, тем же почерком, каким были вписаны все прочие, только чернила были нового возраста. Два прочерка над моей строкой смотрелись теперь как-то, чем и были: интервал между чемпионами, заверенный твердой рукой.
— Слово, — сказал старший судья. — Чемпион говорит слово. Традиция.
Я не готовил слова. Но и думать было нечего: слово у меня было записано в тетради еще во вторник, вечером, после предзаказа, одной строкой, и я просто прочел ее вслух, ровно, как диспетчер читает окно.
— Дистанция, это логистика.
Секунды две площадка молчала, переводя. Потом судья кивнул, медленно, как кивают старому мотору, который завелся с первого раза, и я по этому кивку понял, что фраза ушла. Не мне понравилась, а ушла: в курилку, в фольклор, в устав, который молчит, но все слышит. Ольда завинтила чернильницу и пошла к лавке ровным шагом человека, у которого до закрытия дела. На меня она не посмотрела вовсе, и это было правильно: ведомость закрыта, строка оплачена, чего смотреть.
А я стоял у доски со своей фамилией в списке и слушал знакомый холодок. Титул лег мне на плечи, как чужая куртка, теплая и не по росту, и я ждал, когда придут и скажут «а теперь помоги». Долго ждать не пришлось.
— Завтра вечером зайди, — сказал старший судья, проходя мимо. — Ангар второй. Курилка.
Вот и «помоги», подумал я, и ошибся, и это была лучшая ошибка моего мая.
Ящик я в кубрик не понес. Ящик я еще в субботу, после заверения победы, отправил по назначению, которое придумал тоже во вторник: в курилку у ангара номер два, судьям и всем причастным, без записки. Пива я не пью, призов не коллекционирую. Зато вступительные взносы, которых никто не просил, считаю лучшим вложением на свете. Мери тогда взвесила ящик взглядом, перевела взгляд на меня и кивнула на четверть, из чего я заключил, что вес и адрес сошлись.
Вечером в кубрике происходила выплата выигрышей, и вот тут я узнал про себя новое.
