Мальчик из Ямы 3: Летные Часы (СИ) - Герко Гизум
— Намерение внесено. Раздел: заявленные. Состав плана: расписание машины, структура очереди, предварительная оплата. Бег в критических переменных отсутствует. Примечание: название мероприятия вводит в заблуждение всех участников, кроме одного.
— Это и есть план.
— Внесено без поправок. Дополнительное наблюдение: ты второй раз за два месяца продаешь не то, что написано на вывеске. В мае продавал не ремонт. Теперь покупаешь не бег.
— У лавки нет вывески.
— Уточнение принято. Тем более.
Я лежал и думал, что где-то в этой сверке меня похвалили, но искать, где именно, не стал. У нас в семье хвалят так, что запись в журнале и есть букет.
Неделя перед чемпионатом получилась у общежития спортивной, у меня рабочей.
Фавориты готовились всерьез. Разрядник из секции легкой атлетики, второкурсник, у которого ноги начинались, по-моему, от подмышек, бегал дистанцию по утрам, и Марк, из чистой любви к цифре, замерял ему время: четыре пятьдесят от отбойного коридора до лавки. Я эту дистанцию проходил минут за пятнадцать своим шагом и не видел причин менять походку.
Двое из хозвзвода изучали маршрут на предмет срезки и нашли лаз в ограждении технической палубы за прачечной. Лаз был прекрасный, старый, заслуженный, и выводил он к запасному КПП, который заперт с прошлой осени. Хозвзвод об этом не знал, а я знал, но говорить не стал: у чужой разведки и шишки свои.
Наследственный, из летной династии, тренировал финишный рывок с грузом: бегал с двумя полными флягами, объясняя, что пиво тоже имеет массу, а масса на финише решает. В этом была своя инженерная правда, и я его зауважал: человек единственный из шести готовился к грузоперевозке, пока остальные готовились к бегу. Ошибался он только в масштабе.
Пятый и шестой готовились морально, то есть рассказывали в столовой, как выиграют. Этот вид подготовки самый древний и хуже всего конвертируется.
Экономист с четвертого этажа не бегал. Экономист продавал прогнозы, по десять сотых за штуку, с формулировкой «бегают ноги, зарабатывает голова». Прогнозы у него были на всех шестерых фаворитов, на меня прогноза не было: моя победа не продавалась за отсутствием спроса. Я послушал, как он торгует, и мысленно приподнял фуражку. Коллега развивался.
Тотализатор держал Дэйв.
Это было неизбежно, как май. Касса ставок завелась в жестянке из-под гуталина, коэффициенты Дэйв вывел из журнала мнений, чем вызвал первый в истории кубрика межведомственный конфликт: Марк заявил, что смешение учета мнений с учетом средств подрывает обе системы, и потребовал разделения. Разделение произвели так: мнения остались бесплатными, ставки платными, а пересчетом одних в другие занимался лично Дэйв, который в силу этого оказался единственным человеком, стоящим над обеими системами. Никого, кроме меня, это не насторожило.
На разрядника ставили один к полутора. На наследственного один к трем. На меня давали семь к одному, и то, как выразился Дэйв, из уважения к моей биографии. Коэффициенты при котловой кассе не значили ровным счетом ничего, но Дэйв объяснял, что без коэффициентов нет солидности, а солидность это половина оборота.
Сам Дэйв поставил на всех семерых.
— На всех. Я не идиот.
Он сказал это с достоинством человека, который нашел в мироздании дыру и не собирается ее латать. Кубрик посмеялся. Я не смеялся: я посчитал. Касса работала котлом: все ставки в жестянку, угадавшие делят котел. При ставках на всех семерых Дэйв не мог не угадать, это правда. Но шесть ставок из семи он при любом исходе терял, тоже гарантированно. Дэйв называл это гарантией, Марк диверсификацией, я расходами на уверенность. Схема была непробиваемая, как все, что Дэйв делал от души: пробить ее было нельзя, потому что непонятно куда.
Фоном шла обычная жизнь. Конец мая выдавал подмены щедро, почти по-летнему: сессия сняла с вылетов очередную порцию должников, и их окна доставались тому, кто стоял с заявкой раньше всех. Тетрадь дошла до ста четырнадцати и не заметила: после ста двенадцати цифры шли, как столбы вдоль знакомой дороги, считать их было незачем, довольно было знать, что дорога та.
Годовой смотр средств побудки прошел в среду и занял у меня четыре слова: служба готова, изделия исправны. Девятнадцать обученных это девятнадцать пар рук на четырех этажах, и счет, выставленный мне комендантом за похвалу, оплатила служба, не заметив. Первый в моей практике счет, погашенный процентами с уже сделанного. Я записал это в тетрадь без комментариев: комментарий бы испортил.
А еще в среду я остановился у табло Марка, чего не делал давно. Табло пережило май тихо, но не без событий: сессия легла Красу сотыми, теория в весеннем пересчете весила брутто, и знак сменился второй раз за год, без единого хода, ведомостью. Зазор стоял ноль ноль два в его пользу и не шевелился. Я посмотрел на цифры так, как смотрят на прогноз погоды по чужому маршруту, и пошел спать. Война кончилась прошлой осенью. Гонка, как выяснялось, не кончается никогда, но у гонки, в отличие от войны, расход топлива нулевой.
Суббота встала правильная: получка внизу, в доках, вечерняя смена по укороченному, развозка по расписанию. Логистика любит, когда переменные ведут себя предсказуемо.
Старт назначили на девятнадцать ноль-ноль от отбойного коридора. К стартовой черте, проведенной мелом поперек плитки, вышли семеро: шестеро в спортивном, один в повседневном, и я не буду уточнять, кто именно был одет не по жанру. Народу набилось на весь коридор: чемпионат два года не имел чемпиона, и общежитие пришло посмотреть, появится ли третий прочерк.
Судейская делегация прибыла от ангара номер два в составе трех человек и одного запаха. Старший из них, детина с голосом, прокуренным до состояния судового гудка, оглядел участников без энтузиазма и потребовал сигнал.
— Сигнал должен быть слышен всем и не подлежать оспариванию.
Сигнал предоставила служба 12. Изделие 12 бис, незаглушаемое, из личной коллекции, было заведено мной до последнего зубца и передано судье под расписку, потому что Марк стоял рядом и без расписки из его поля тяготения не выходил ни один предмет.
В девятнадцать ноль-ноль судья нажал кнопку.
Изделие 12 бис заорало так, как умело только оно: всей пружиной, до последнего зубца, без права на пощаду. Шестеро сорвались с черты, как сходит крепеж с сорванной резьбы, толпа взревела, и первые метров двести чемпионата прошли под непрерывный железный звон, потому что выключить сигнал было нельзя: такова была материальная часть. Судья секунд двадцать держал будильник в вытянутой руке, потом отнес его на полсотни шагов в сторону, к ящикам с ветошью у стены, и положил там осторожно, как сапер, и еще четыре минуты изделие орало из ветоши, одинокое и правое.
Я в это время шел.
Вышел я со всеми, с черты, по сигналу, честно. Просто дальше наши с фаворитами графики разошлись: у них в графике был бег, у меня приемка. Меня обогнали все шестеро в первые же полминуты, и толпа у коридора проводила меня взглядом, каким провожают человека, перепутавшего мероприятия. Кто-то даже крикнул вслед что-то сочувственное. Я кивнул, не оборачиваясь. Спорить с трибунами дороже, чем идти.
Идти было хорошо. Вечер шел по расписанию, от грузового терминала тянуло горячим железом, навстречу шли люди с получки, поднятые вечерней развозкой, с авоськами, распаренные и добрые. Я шел крейсерским шагом человека, который несет не себя, а график, и график этот был у меня рассчитан до минуты еще во вторник: закрытие в двадцать ноль-ноль, машина с товаром в девятнадцать сорок, очередь с получки встает с шести и к семи достигает конфигурации, в которой не важно, каким ты пришел: пятнадцатым или сороковым. Важно только, по какую сторону прилавка твой товар.
На вертушке КПП уже было пусто: шестеро продавились сквозь нее раньше, по докладам очевидцев, за двадцать секунд, создав первую очередь чемпионата, самую короткую и самую честную.
К лавке я вышел в девятнадцать тридцать семь.
