Мальчик из Ямы 3: Летные Часы (СИ) - Герко Гизум
А потом был срез.
Осенний срез рейтинга вывесили в четверг, после обеда. У доски стояло человек пятьдесят: за нашим с Красом зазором кампус следил уже как за казенным имуществом. Мне уступили дорогу. Я прочитал.
Первая строка: Форк. Вторая: Крас. Зазор: ноль ноль три.
Знак сменился. Впервые с первого курса строкой выше стояла моя фамилия, и встала она туда не потому, что я сделал ход. Ходов не было с пятницы у доски нарядов. Она встала туда, потому что шесть часов, не сожженные в войне, улетели в небо и легли в ведомость сотыми. Мир оказался рентабельнее войны, и первый же срез предъявил это с точностью до третьего знака.
Я стоял у доски и снова искал в себе положенное: радость, торжество, хоть что-нибудь из парадного списка. Нашел цифру. Хорошую, честную цифру, заработанную часами, и рядом вторую мысль, уже не парадную: этот знак будет меняться еще, потому что противник умеет считать не хуже и выводы из пятницы сделал те же.
Крас подошел, когда я отходил. Прочитал. Лицо-прибор сняло показания и вернулось к нулям. Он сложил взгляд с листа так же аккуратно, как складывал в пятницу бланк, развернулся и ушел в сторону спортзала, и по спине его нельзя было прочитать ничего, кроме того, что спина держит осанку, а осанка держит спину.
Вечером Марк заполнил пустую строку таблицы. Ноль ноль три, Форк, дата. Дэйв провел в журнале мнений первое чтение вслух: из одиннадцати мнений девять ставили на Краса, и все девять были зачитаны с датами, для истории. Тишина в кубрике стояла воспитательная.
Ночью я не спал дольше обычного. Свист держал нижнюю ноту, кубрик дышал по-зимнему, и я лежал с тетрадью, дописывая день. И там, в конце страницы, сама собой дописалась мысль, которую я не планировал.
Когда-то, давно, на другом краю этой жизни, я выучивался быстрее, чем люди успевали меня невзлюбить. Я тогда считал это шуткой, из тех, что кладут в тетрадь для веса. Теперь, глядя на фанерное табло в темноте, я подумал, что шуткой это не было. Один человек невзлюбил меня быстрее, чем я выучился, успел первым, и мы оба заплатили за его скорость двумя с лишним годами по военному тарифу. А выучились мы в итоге одному и тому же, одновременно, у одной и той же доски нарядов.
Я закрыл тетрадь и еще полежал, слушая свист. Додумывать не стал: мысль была тяжелая, а ночь короткая.
Зима внизу встала на довольствие в середине декабря. Учебное поле переобули в противогололедную крошку, борта по утрам отогревали штатными грелками, и налет пошел зимний, медленный и дорогой, как все зимнее. К солнцевороту тетрадь показала восемьдесят девять и шесть. До девяноста оставалось меньше одного вылета, до адреса пятьдесят с небольшим, и оба числа я держал в голове без напряжения, как держат домашний адрес и служебный.
А последнее слово этой осени сказал не рейтинг, не Румб и не тетрадь.
Был вечер воскресенья. Марк стоял у своего табло с карандашом в руке: он только что обновил какую-то служебную пометку в углу листа. Потом отступил на шаг, посмотрел на две фамилии, на зазор, на таблицу смен знака, и сказал вслух, без выражения, тоном, которым читают прогноз погоды на завтра:
— Ноль ноль три. За год знак сменится еще не раз.
Пауза у него вышла ровно такой длины, чтобы кубрик успел повернуть головы.
— Я посчитал. Вам обоим не понравится.
Глава 10
Тридцать секунд
Зима в доках начиналась не с мороза. Она начиналась с очереди.
Теплая раздевалка на третьем причале была одна, калорифер в ней был один, и стоял он в углу, у скамьи, на которой помещалось четверо. Из этой арифметики вырастала вся зимняя социальная жизнь доков. Летом человек в доках стоил столько, сколько он поднимал и подписывал. Зимой человек стоил ровно столько, сколько метров оставалось от него до калорифера. Бригадиры сидели на скамье. Слесаря стояли во втором поясе, грелись боком, по очереди, как греют заготовку перед правкой. Сезонные топтались у двери и делали вид, что им и там хорошо. Кадету по этой шкале полагалось место на улице, и я честно отстоял его два дня, пока не сделал то, что делаю со всякой очередью: выучил ее расписание.
У раздевалки было мертвое окно. Двадцать минут между уходом ночной смены и приходом дневной, когда калорифер работал на пустую скамью. В эти двадцать минут я и приходил: первая развозка подавала вниз как раз к ним. Грелся, переодевался, перематывал портянки на стельки Ольды и выходил на мороз раньше, чем очередь успевала выстроиться и указать мне мое место в ней. Через неделю дежурный по раздевалке, дядька с лицом человека, которого назначили сторожить тепло, потому что сам он не мерзнет, стал кивать мне, как своему. Мы оба ценили в людях умение не создавать очередь.
Мороз в тот год встал хозяйственный. Не злой, не рекордный, без героики: просто пришел в середине декабря, разложил вещи и остался. К середине января он уже вел себя в доках, как давно работающий здесь специалист: знал, где у крана суставы, где у шлангов резьба, где у людей лица.
Первым из моего имущества на мороз отреагировал питбой.
Экран у него на холоде запускался с третьей попытки. Не со второй и не с четвертой: с третьей, стабильно, воспроизводимо, как врет зимний прибор по науке Касселя. Первые две попытки экран показывал серую муть и уходил думать. На третьей просыпался и работал как ни в чем не бывало. Внутри все считало без сбоев, я проверял: холод не трогал главного, холод трогал витрину. Но смотреть на серую муть два раза подряд было неприятно, и я стал носить его под курткой, на ремне, поближе к тому теплу, которое у меня зимой оставалось казенным только наполовину.
Грел я его, как греют… слово я вычеркнул раньше, чем оно дописалось. У этого слова были глаза, хвост и совершенно недопустимая эмоциональная нагрузка. Я вычеркнул его, произвел замену по всем правилам технической документации и записал: обеспечивал изделию тепловой режим в пределах эксплуатационных допусков. Изделие под курткой было теплым и молчало. По правилу. На вылеты я ее не брал третий год, и то, что железо при этом висело у меня на ремне в кабине, правила не нарушало: досмотр кабины с досмотром тумбочки у нас не путали, и молчание присутствием не считалось.
Румб вызвал меня в первую же субботу января.
Без торга, без предисловий, даже без «зайди». Просто репродуктор над четвертым причалом откашлялся жестью и произнес мою фамилию с интонацией, с которой зачитывают накладную. Я поднялся к окошку. За стеклом лежала стопка листов, и по толщине стопки я понял, что «Зима близко» из последней осенней субботы было планом производства. Прогнозом погоды оно только притворялось.
— Зимние, — сказал Румб. — До марта. Возьмешь сколько увезешь.
— Увезу сколько дадите.
— Знаю, — сказал Румб, и стопка легла в лоток целиком.
Больше мы условий не обсуждали. Контракт, которого не существовало на бумаге, работал лучше многих существующих: у него не было пунктов, значит, не было и лазеек.
Про зиму у Румба была теория, которую он изложил мне в другую субботу, в порядке исключительной щедрости, через окошко, глядя мимо меня, в график.
— Зимой, — сказал он, — спишут что хочешь: обледенело, усохло, побилось на морозе. Летом не спишешь, летом все на виду. Ходи в зимних.
Я записал теорию в тетрадь. По форме она была шуткой, по содержанию совпадала с реальностью в четырнадцати пунктах из четырнадцати, а такие шутки у меня проходят по разделу рабочих гипотез.
Отдельной строкой в статью расходов вошли рукавицы.
Казенные ватные полагались мне по норме: одна пара на сезон, толщиной с матрас и чувствительностью бортовой брони. Работать в них можно было ломом. Тумблером в них работать было нельзя, а зимний перегон состоит из тумблеров чаще, чем из ломов. В кладовой дока имелись летные, кожаные, на меху, списанные с довольствия лет пять назад и с тех пор лежавшие у кладовщика в том специальном ящике, где лежит все самое нужное, потому и списанное. Кладовщик был человек основательный и просто так не отдавал даже воздух из этого ящика.
