Мальчик из Ямы 3: Летные Часы (СИ) - Герко Гизум

Ел Крас так же, как летал: ровно, быстро, без остатка. Я знал это, потому что видел, а видел, потому что сам ел в том же зале, так же ровно, так же быстро и так же один.

Одну вещь я за ним в ту осень заметил и не смог истолковать. Доев, он не вставал сразу. Он выкладывал перед собой на стол левую руку, ладонью вниз, и держал ее так секунд десять, глядя не на нее, а поверх зала. Потом убирал и уносил поднос. Это повторялось изо дня в день, всегда левая, всегда после каши, всегда десять секунд, и в этом не было ни усталости, ни позы, потому что позу держат для зрителей, а зал в это время его не видел вовсе.

Я перебрал версии. Считает пульс: нет, он не смотрел ни на часы, ни на руку. Разминает после спортзала: не похоже, кисть лежала расслабленно. Проверяет тремор: ближе всего, но тремор проверяют иначе, и я знаю как. Ни одна версия не села, и я убрал наблюдение в папку «непереведенное», к жестам Варги, где оно и пролежало без движения. Наши столы стояли в разных концах, и между ними помещался весь поток, но если бы кто-то дал себе труд посмотреть на нас сверху, он увидел бы две одинаковые картинки, повешенные на разные стены. Дэйв, судя по некоторым записям, труд себе дал: в журнале мнений, в разделе наблюдений, который он завел по образцу неизвестно чьему, значилось: «Оба едят одинаково. Вывод: каша не выявляет различий. Наблюдение продолжается».

Вот тут мне полагалось бы злиться. По всем законам жанра, по всей истории вопроса. Два с лишним года войны, наряды, утерянные заявления, факультативы, хор по воскресеньям, вычеркнутая фамилия, лом на плацу. Два с лишним года противник резал мое расписание, а я резал его. И теперь все это кончилось не выстрелом, не капитуляцией, не судом чести: две бумаги, не поданные в пятницу, и фанерка над койкой. Я честно искал в себе злость. Я искал ее, как ищут утечку: методично, по контуру, с промером в контрольных точках.

Я проверял себя в столовой, когда Крас проходил мимо с подносом. Ничего. Показания в норме.

Я проверял себя у доски объявлений, где висело расписание, порезанное когда-то его факультативами. Ничего. Старые шрамы на расписании давно заросли новыми семестрами.

Я проверял себя ночью, при нижней ноте свиста, в самый честный час суток, когда врать себе дороже всего. И там, где по описи полагалось лежать злости, лежало расписание. Утренние вылеты. Дневные ведомости. Вечерние разборы. Ночные пересчеты. Расписание лежало плотно, без зазоров, и злости в нем просто не было предусмотрено места: она не влезала по габаритам.

Тогда я записал в тетрадь то, что понял, и понял я вот что. Война не кончилась, потому что кто-то победил. Победы не было, ее и не могло быть: мы шли ноздря в ноздрю с первого курса, и сотые за это время не решили ничего, только меняли карман. Война кончилась, потому что у нее кончилось топливо. Пакость горит на свободном времени, это ее единственное горючее, других она не признает. Третий курс выжег свободное время до сухого бака, у обоих, одновременно, честно. А у нас с Красом остались только часы приема: доска нарядов, ведомости, срезы рейтинга. Учреждения работают, прием ведется, огонь погас. Пожар без топлива не горит. Это не мораль. Это физика.

Мири вечером, в нычке, выслушала сводку недели, помолчала свои полторы секунды и отозвалась коротко:

— Расход времени на противника за отчетный период: ноль. Занесено в раздел наблюдений.

— И все? — спросил я. Обычно у нее к любому нулю прилагался график.

— Ноль не нуждается в кривой, — сказала она. — Ноль нуждается в подтверждении следующим периодом. Наблюдаю.

Через паузу, которую я уже умел отличать от молчания, она добавила:

— Себестоимость несовершенного хода пересчитана независимо. Твоя оценка: шесть часов. Моя: пять и восемь десятых. Расхождение: ноль и две. Отнесено на оптимизм исполнителя.

— На чей оптимизм? — уточнил я на всякий случай.

— Занесено в закрытую часть протокола.

Я не стал выяснять. Закрытая часть протокола была у нее местом, куда уходили ответы, от которых мне было бы не столько больно, сколько смешно. Смеяться в голос я в ту осень отвык: получалось фырканье в подушку, как у паяльной лампы, которой не додали воздуха.

Свист над тумбочкой держал нижнюю ноту, ровно и без выражения, и я подумал, что войну она, пожалуй, отпела еще летом, когда мы оба уехали от нее в разные стороны: я в доки, Крас в свой лагерь, и фронт остался пустым, как кампус.

Осень внизу тем временем ссыпалась в зиму. Ссыпалась она, как всегда в этих широтах, без предупреждения: в понедельник дожди, в четверг изморозь на швартовых кнехтах учебного поля, к концу недели дыхание белое, и каптенармус выдает зимнее с лицом человека, у которого просят лето в рассрочку. Деньги мои этой осенью вели себя, как положено деньгам в холодный сезон: тихо убывали. Взнос кассы, воск для швов, мелочи. Я не пересчитывал остаток каждую неделю. Остаток был, жестянка с одиннадцатью кредитами стояла нетронутой третий год, а траты шли по статье «зима», и статья эта в Империи не оспаривается.

К Ольде я зашел за стельками. Точнее, я шел к ней за войлочной прокладкой под крыльчатку, потому что внизу на морозе посадка чуть повела и в нижней ноте появился призвук, а ушел со свертком, в котором лежали прокладка, стельки моего размера и кусок сала в бумаге.

— Сорок, — сказала Ольда до того, как я открыл рот, и после того, как посмотрела на мои сапоги, которые докладывали про нижнюю зиму точнее любой сводки.

Про стельки я не заказывал. Про сало не заказывал тем более. Но спорить с человеком, который видит не заказ, а задачу, я перестал еще прошлой зимой, а задача, по ее оценке, называлась «кадет входит в зиму». Сало я честно поделил на кубрик. Стельки оказались точны, как выписка Румба. Прокладка сняла призвук за один вечер, и нижняя нота снова стала чистой, из чего я заключил, что Ольда торгует в том числе акустикой, просто не выставляет ее на витрину.

— Зима, кадет, — сказала она мне вслед. В ее календаре, который ведется без меня, но на меня, отметка была проставлена.

Летная осень внизу при всем этом шла своим ходом, и ход был хороший. Учебные вылеты третьего курса стояли в сетке по два в неделю, и я не пропустил ни одного своего. Подмены шли сверх: программа давила на всех одинаково, хвосты множились, борта пустели, и очередь охотников за чужими окнами, о которой на втором курсе ходили легенды, к декабрю рассосалась сама собой. Охотнику за окном нужно свободное время на охоту. Свободного времени третий курс не выдавал никому. Оставались те, у кого охота была поставлена на поток заранее: я знал одного такого и брился с ним по утрам у одного зеркала.

Борт номер четыре, обидчивый по памятке, я в ноябре взял дважды и оба раза сдал без замечаний: с его сектором я был вежлив второй год, и регулятор, хранивший биографии всех рук, мою биографию хранил в разделе благодарностей. Инструктор практики, листая мой планшет, спросил, почему у меня налет растет быстрее ведомости. Я ответил: параграф. Он посмотрел на меня, как смотрят на человека, сославшегося на устав в споре о погоде, но подписал: с параграфом в этом кампусе спорить не принято, параграф старше нас обоих.

В доки я за осень выбрался четырежды, все по мелким подменам в пределах узла. Румб принимал заявки через окошко, не спускаясь, и выписки выдавал тем же путем: мелкая подмена шла у него по разряду почты. В последнюю осеннюю субботу он задержал мою выписку на лишнюю секунду и выдал вместе с ней два слова:

— Зима близко.

Это была не метеорология. «Зимой приходи» лежало у меня в тетради с сентября, закладкой на будущее, и теперь закладка зашевелилась. Зимние перегоны означали мороз, обледеневшие узлы и часы, которых не бывает летом. Я кивнул. Окошко закрылось. Контракт, которого не существовало на бумаге, был продлен на сезон.

Часы шли лучше денег. К декабрю тетрадь показала восемьдесят пять и одну. Учебные вылеты давали свое по программе, подмены давали сверх, и каждый час ложился на два счета сразу: в адрес и в сотые. Я летал, как работал, и работал, как летал, и разницу между этими двумя глаголами третий курс стер окончательно.