Мальчик из Ямы 3: Летные Часы (СИ) - Герко Гизум
Было и окно на борту номер четыре, от которого отказались двое до меня, потому что связываться с обидчивой машиной в конце года дураков мало: обидится на резкую руку, и пойдешь на пересдачу уже по летной части. Я взял. Мы с четвертым к тому времени были знакомы: с его сектором я был вежлив еще с осени, и он это помнил. Машины не помнят, скажет вам любой преподаватель теории. Регуляторы помнят, скажет вам любой, кто их разбирал. Изношенный регулятор хранит в себе всю историю рук, которые им дергали, и ведет себя соответственно биографии. Сорок минут четвертый шел со мной, как ходят с человеком, которому не надо ничего доказывать, и инструктор на разборе сказал: с этой машиной у вас, кадет, что-то личное. Я не стал спорить. Личное у меня было со всей матчастью кампуса, просто не вся матчасть успела об этом узнать.
За последние недели года я добрал так три часа с лишним, и это были легкие часы, летние: над степью стоял длинный свет и спокойный ветер, борт номер три скрипел четвертым лонжероном на левом вираже точно по памятке, и скрип этот к концу года я слушал уже как свое, как слушают дыхание соседа по кубрику: не потому что интересно, а потому что тишина на его месте была бы хуже.
Румб за те же недели дал мне два перегона в пределах узла, оба длиннее прежних, почти по полтора часа, оба в тетрадь. Лето подступало к докам раньше, чем к учебной части, перегонов становилось больше, у Румба в серой тетради прибавлялось подмен, и по тому, как он молчал, когда я расписывался, можно было понять, что на меня у него планы. Молчание у Румба имело интонации. Этой интонации я тогда еще не умел переводить, но запомнил ее на всякий случай целиком.
Годовую ведомость вывесили наверху в пятницу, в ту же пятницу, что и весной, у той же доски, и народу возле нее стояло уже не сорок человек, а, пожалуй, шестьдесят. Мне снова уступили дорогу. Я снова прочитал сверху вниз: Крас первый, Форк второй, разрыв ноль ноль четыре, сотые перезимовали без изменений, как консервированные.
Крас подошел, когда я дочитывал столбцы. Мы кивнули друг другу одновременно, с одинаковой амплитудой, как кивают весы, пришедшие в равновесие, и это была самая содержательная наша беседа за год.
— До осени, Форк, — сказал он.
Три слова. Я посмотрел ему в спину и поймал себя на том, что фраза эта уже не звучит ни угрозой, как прошлым летом у трапа, ни расписанием, как осенью. Она звучала как «до связи». Как-то, что говорят человеку, с которым увидятся обязательно, потому что иначе не бывает. Я это отметил и не стал додумывать. Есть мысли, которые лучше не доводить до конца при свидетелях, даже если единственный свидетель ты сам.
В воскресенье закрывали блинный сезон.
Закрытие Марк готовил три дня, и по размаху подготовки можно было решить, что закрывается как минимум навигация. Малая плита в углу кухни работала последний раз перед летом, Дед сидел на своем табурете, приемная комиссия из одного человека, список довольствующихся был оглашен полностью, включая выбывших, и Дэйв пек финальную серию с таким лицом, с каким не пекут, а прощаются.
Марк встал у тумбочки, которую опять принесли и опять накрыли полотенцем, развернул лист и зачитал итоги сезона своим ревизионным голосом, тем самым, от которого в кубрике встают без команды. За отчетный период выпечено сто двенадцать блинов. Проведено четырнадцать серий, из них девять в подпольный период и пять в легальный. Потерь среди личного состава нет. Безвозвратные потери продукции составили два блина, оба в первой серии, списаны на освоение технологии. Обороты кассы сведены, остаток переходит на осень. Претензий от довольствующихся не поступало. Поступила одна благодарность, устная, без подписи.
Благодарность без подписи была от Деда, и все это знали, и Дед знал, что все знают, и доедал при этом блин с лицом человека, который тут ни при чем и вообще по служебной надобности.
Последний блин серии Дэйв перевернул с полным оборотом, и оборот вышел таким, что очередь проводила его взглядом, как провожают сход с полосы. Этот блин Дед забрал себе. Сказал: на консервацию образца. Рецепт перезимует у меня. Осенью сверим, не повело ли.
За суровой ниткой для пломбы я сходил к Ольде, к фанерной будке у внешнего КПП. Ольда назвала сумму раньше, чем я открыл рот, ноль двадцать, и выложила на прилавок моток нитки и кусок воска, которого я не заказывал, но который был нужен, потому что нитку перед пломбой вощат, и Ольда это знала, а я вспомнил, глядя на воск. Торговать так умеет человек, который видит не заказ, а задачу. Пока я отсчитывал без сдачи, потому что сдачи в этой будке не существовало как явления, она сказала, глядя мимо меня на КПП: слышала, вас теперь кормит казна. Я подтвердил: мука казенная, учет дедовский. Ольда покивала с видом поставщика, у которого отбили контракт способом, не предусмотренным честной конкуренцией, и заметила, что казна кормит ровно до первой инвентаризации, а она кормит всегда, и это проверено тремя комендантами. Потом посмотрела уже на меня и сказала: до осени, кадет.
Я шел обратно и думал, что фраза одна, а смыслов у нее в этом кампусе уже три. У Краса «до осени» значило «война продолжается». У Ольды «до осени» значило «торговля продолжается». И только у лета впереди «до осени» значило ровно то, что написано: четыре месяца полосы, перегонов и часов, которые никто, кроме меня, не считает.
Примус мы с Дэйвом консервировали вдвоем, по всем правилам: разобрали, продули, смазали, собрали, и я опечатал корпус суровой ниткой с пломбой из припоя, как опечатывают то, что жалко. Дэйв расписался в моем блокноте под схемой. Подпись у него оказалась неожиданно маленькая и аккуратная, гораздо меньше самого Дэйва, как будто расписывалась только самая ответственная его часть.
А во вторник уехала Мери.
Потом выяснилось, что объявление о летнем обмене висело на доске три дня, между графиком нарядов и приказом о распорядке, на самом видном месте, то есть там, где не смотрит никто. Список отобранных, четыре фамилии, ее вторая. Никто из нас этого объявления не видел. Она видела. Она вообще читала доску объявлений так, как я читал регламенты, и я это знал, и все равно каждый раз узнавал последним.
Утром ее койка была заправлена так, как в нашем кубрике не умел заправлять никто, с натяжением, от которого одеяло звенело, полка стояла пустая, кофр исчез. На тумбочке у меня лежал мой малый ключ на девять, который я искал с зимы и мысленно списал. Ключ лежал ровно по центру тумбочки, параллельно краю. Это было прощание, и по ее меркам довольно многословное.
Марк достал свой лист вопросов к возвращающимся, посмотрел на него и молча вычеркнул вопрос номер один. Дэйв спросил в пространство, она хоть попрощалась. Я сказал: она заправила койку. Дэйв кивнул, потому что довод был исчерпывающий.
Вечером я открыл тетрадь на странице, где с прошлого лета жила графа «уехала. вернется? следить», и поставил вторую отметку. Молча. Комментариев графа не предусматривала, на то она и графа.
Послание от Таны пришло в среду, в семнадцать сорок по кампусному, и я, как всегда, посмотрел его сразу, не дожидаясь вечера, в нычке, куда дошел за шесть минут, потому что бежать с питбоем на ремне запрещает уже не устав, а здравый смысл.
Диспетчерская. Табло с составами за спиной, состав на четырнадцатой нитке опаздывал на две минуты, и я машинально отметил, что за два года это первое опоздание, которое я вижу на ее табло. Пересменок, за час сорок до составов: я узнал его уже не по посадке, а по свету, свет в диспетчерской перед сменой другой, рабочий, без экономии.
Четыре минуты. Первую половину заняла новость: у Сима родилась внучка. Сим приносил показать, на десять минут, больше не дали. Маленькая, орет как сирена оповещения, вся смена в ней уже души не чает, и Тана рассказывала об этом так, как докладывают о вводе нового объекта в эксплуатацию: мощность впечатляет, характеристики в паспорте занижены. Сим ходит вторую неделю с лицом человека, который выиграл в лотерею, но по правилам скромности не может об этом кричать, и поэтому кричит внучка, за двоих.
