Старая кость. Весна (СИ) - Гончарова Лина
В комнату вошёл вчерашний серый котяра, оценил ситуацию, влез между хозяйкой и гостьей и отчаянно зашипел… на хозяйку.
Её глаза как будто немного прояснились, но взгляда от гостьи она так и не отвела.
– Хочешь выпить?
– Чего?!
Ивана совсем дёрганно хохотнула, кот у её ног недовольно гнул спину, но шипеть перестал.
– Вообще-то я против пьянства. Но и настойка у меня непростая. Я добавлю её тебе в чай, всего пару капель, и тебе станет лучше.
Ивана неопределённо пожала плечами. Какое должно было с ней случиться "лучше" от пары капель, и что вообще эта старая женщина так настойчиво требует, она понять не могла, или, скорее, отчаянно не хотела. И о том, что ей до совершеннолетия осталась ещё пара лет, тоже предпочла умолчать.
На кухне уже кипел чайник. Старушка вышла из комнаты и почти сразу вернулась с подносом в руках, разлила чай в пузатые чашки и жестом пригласила девушку сесть на диван. Сама же подошла к высокому стеллажу и откуда-то из глубины достала маленькую бутылку коричневого стекла, откупорила, принюхалась к содержимому и отмерила капли в чашку Иваны.
Горячая жидкость обожгла девушке горло, словно она выпила не чай с парой капель настойки, а раскалённую водку. Непростая, и правда.
Пока старушка убирала бутылку обратно, пока убеждала кота не ворчать и собирала разлетевшиеся баночки витаминов, Ивана погружалась в себя. Разобранные на части, потускневшие чувства возвращались теплой волной.
У Иваны было множество масок и ни одного друга.
Вот она героиня, крутая и смелая, жесткая кожа косухи закрывает её как броня, а тёмные очки делают абсолютно бесстрашной. Она представляла, как в замедленной съёмке идёт на фоне горящего облака взрыва, седлает несуществующий байк, и только так начинала верить в себя.
Вот она свой-в-доску рубаха-парень, хохочет, прыгает, размахивает руками, всем нравится, все в восторге от такой открытой персоны. Главное не забыть подобрать подходящий ситуации смех.
Вот она примерная дочь своей матери, святой женщины, спасающей жизнь животным. Она хочет равняться на мать, но совершенно не знает её саму – мамы почти не бывает дома, дома она отсыпается. Ивана не понимает, есть ли у этого идеального образа кошачье-собачьей мессии хоть одна живая черта.
Вот она остаётся наедине с собой, и это невыносимо. Она включает музыку, фильмы, ролики, и всё это сразу, лишь бы не слышать себя. Берёт в руки карандаш и бумагу, утыкается в тысячу скетчей, лишь бы не видеть себя. Курит и пьёт, скрывая это от мамы, несмотря на свои шестнадцать, лишь бы не чувствовать ничего. Включая себя.
Ивана представляет себя зияющей пустотой, в которую падают, не отражаясь, чужие слова. Она не понимает, что с ней не в порядке, она никогда не чувствовала по-другому.
Старушка присела рядом, не сводя с девушки глаз.
Она с трудом сдерживалась, всё в этой нелепой смертной напоминало ей возлюбленную сестру. Её чёрные чуть раскосые глаза, её высокие скулы, её тёмные волосы, спадающие на лоб жидким шёлком. Они были острижены очень коротко, но если б когда-то её сестра отрезала длинные косы, она бы выглядела точно так же.
Долговязая, с тонкой шеей, большими руками, узловатыми пальцами, девушка тихо сидела напротив, и весь её вид бороздил женщине сердце.
Она не вспоминала сестру очень долгое время. Не старалась забыть, нет, это было бы невозможно – просто не вспоминала.
Но сейчас её юная земная копия сидела напротив, живая и тёплая, и у этой пытки немым созерцанием не было края.
А ещё в ней было что-то опасно неправильное.
Чужеродное.
Ведьма чувствовала в ней присутствие чего-то гораздо более близкого ей самой, чем простой смертной девочке, чего-то с Той стороны. Она чуяла его запах, сложный букет из каменной соли, железа и аромата гниения. Ощущала его притяжение, на чёрный свет которого слетались наивные мотыльки вроде её малолетней соседки. И день назад, когда девушка дотронулась до линий на её коже, она отчетливо услышала его глухой голос.
Вой.
Он был голоден.
И ведьма ясно видела, кого он пожирал.
Ивана тонула в мягких подушках дивана. Она не знала, что говорить, ей хотелось молчать, но пауза уже затянулась. Ей было неловко от собственного молчания и пристального взгляда извне.
– Когда в первый раз ты почувствовала пустоту?
Ивана словно очнулась.
– Я… не знаю? Как будто она всегда была внутри.
– Так не бывает, – ведьма вздохнула. – Люди не приходят в этот мир с пустотой, она всегда появляется позже.
Девушка задумалась. Она почти не помнила своё раннее детство, а всё, что вспоминалось отчётливо, было дополнено той самой дырой.
– Ты хочешь узнать, что там?
– Где – там?
– В пустоте.
– Это же пустота, – Ивана снова искусственно рассмеялась. – Там нет ничего, там пусто.
– В пустоте всегда что-то есть. Ты просто не видишь.
Ивана почувствовала, как кожа пошла мурашками от затылка вниз.
Старушка встала и протянула ей руку. Медленно, как смиренного агнца, она подвела гостью к большому зеркалу у стены.
– Смотри.
Ивана смотрела. В отражении она видела нелепо высокую девушку, взъерошенную и потерянную. Она видела мятые джинсы, мешком висящие на тощих бёдрах, вытертую футболку, почерневшую цепочку на шее. Ей не нравилось.
– Что я должна там увидеть?
– Смотри.
В комнате сгущалась тьма. Единственным источником света остался горящий ночник, подсвечивающий силуэт девушки в зеркале.
Она ничего не видела.
А ведьма следила, как в отражении проступают очертания беса, сидящего на плечах Иваны верхом. Сгорбленный, толстый и очень лохматый, четырьмя тонкими гнутыми лапами он цеплялся за её руки и шею. Силуэт был нечёткий, бес не торопился являть себя ведьме, но она успела увидеть достаточно.
– Вы меня дурите.
Ивана встряхнулась и, покачиваясь, вернулась к дивану.
– Там ничего нет. И что там в этой настойке? Меня срубает как от бутылки текилы.
– Там травы. Змеиный яд. Слёзы девственниц, – непринуждённо ответила бабушка.
– О, ну да, я так и подумала.
Ивана с усилием поднялась на ноги и собралась было на выход.
– Вы, пожалуйста, извините меня за вчерашнее, и витаминки собаке обязательно дайте. А я пойду.
Старушка тронула её за руку.
– Приходи ко мне, если станет тяжело. Ты нравишься моим кошкам, Серый бросился тебя защищать, хотя он терпеть не может людей. Тебе можно помочь, но ты должна этого сама захотеть.
В Иване боролись протест, пустота и отчаяние. Но она ещё не сдалась.
– Я пойду.
Ведьма осталась одна в тёмной комнате, ночник тут же погас. Тени отделялись от стен, окружая её комочками серой пыли. Они трещали наперебой, запрыгивая в её руки, забираясь на плечи, чтобы прошептать по секрету на ушко.
Они тоже узнали собрата.
Сложнее всего Иване было просить о помощи. Тем более что она не понимала, чем ей можно помочь и как. Но этот странный день, а может, те самые две капли настойки растерзали ей душу.
Всю неделю она почти не спала. Забывалась коротким сном за пару часов до рассвета, падая в собственные рисунки, просыпалась с чернильными разводами на лице. Джинсы всё сильнее спадали, еда не лезла в горло, а руки от никотина и кофе всё больше тряслись.
Мамы как обычно не было рядом. Её смены шли одна за другой, она возвращалась домой заполночь и без сил падала спать, с утра убегала безмолвно, забывая на столе недопитый чай. Блокнот для записок, примагниченный к двери холодильника, был девственно чист.
День тянулся за днём, её затягивали невыносимо вязкие, непролазные мысли, и казалось, что пустота внутри растёт с каждым вдохом.
Очнувшись ранним воскресным утром, Ивана поняла, что она не в состоянии встать. Тяжесть пригвоздила её к постели, одеяло ощущалось чугунным пленом, свет резал глаза. Она отвернулась к стене и пролежала так до самого вечера не в силах уснуть и не в силах подняться. Сознание было мутным словно кисель.
