ZONA. Дилогия (СИ) - Жарковский Сергей Владимирович
– Его фамилия Хвостов, – уже недалеко от штаба вдруг сказал Симаков.
– Не понял? – переспросил Житкур, действительно не поняв. Абзианидзе же... Но при чём тут этот Абзианидзе? – Вы про кого, товарищ подполковник?
– Я про объект. – Житкур остановился. Симаков тоже остановился, вернулся, встал рядом, и тихо‑тихо, в пространство, проговорил: – Никакой он не «суслик». Его фамилия Хвостов, Фёдор. Не помню отчества. В штабе уточним, его дело у меня в сейфе, не в архиве. Ефрейтор. Служил тут, на «девяносто первой», взвод ЦИКЛа. Я его прекрасно помню. Считался дезертиром. Пропал три года назад. Во всесоюзном розыске.
– Когда точно три года назад? – быстро спросил Житкур.
Симаков зыркнул лисьим оком. Заложил руки за спину, качнулся с пятки на носок.
– Двадцать первое апреля восемьдесят четвёртого первый сигнал о неизвестном нахождении.
Число ни с чем известным Житкуру не билось.
– Так, я не понял, – проговорил он. – Откуда стало известно, что это Хвостов? Вы его что, узнали? Три года – неузнаваем же, лицевые ткани же должны начисто... (Он одёрнул себя: что я мелю, ты его видел?..) А, бирка какая‑нибудь...
– Да никак нет, товарищ капитан, – сказал Симаков с каким‑то злодейским удовольствием знающего больше московской штучки. – Там не совсем уж череп, и, главное, он сам назвался. Назвал фамилию.
Житкур не удержал челюсть, отпала. Эт‑то тебе не суслиха Гагула, да. Ноги всё‑таки прослабли у Житкура. Это, мать твою матерно, тебе никак не суслиха Гагула, не овца Первозванная и не сайгак Мудила. (Почему нет ни одной ожившей собаки? Их же тьма на полигоне, дикарей.) Ах, Андрей Витальевич, товарищ капитан‑генерал‑лейтенант, как же вы не дожили. До чего же вы не дожили!
– Он что, коммуникабелен? – сдерживаясь, спросил Житкур. – Как он может говорить? Как это физически происходит?
– Мы не поняли. Голова, естественно, не говорит. Она морщится... – Симаков поискал слово. – Корчится... зевает... ещё зубами скрипит, но и только. Но он ясно дал нам понять, что он Хвостов. Что ему нужен конверт, ручка и бумажка. Написать родителям. Что он не дезертир. И он просит пить. Всё время.
– Поясните же, подполковник! – забыв о вежливости, спросил Житкур. – Как дал понять?!
– Мы слышали голос. Вот эти самые слова. Откуда‑то. Все трое одновременно слышали. Я, Вяткин и рядовой. «Зёмы, конверт, ручку и тетрадку дайте, родакам написать. И попить». Это дословно. Непонятно откуда звучащий голос. С его стороны, но непонятно, откуда. Срывающийся такой, будто сильно простуженный. Кирилл... Владимирович, как всё это понимать? Скажите мне... доверительно, пожалуйста, – выговорил сложнейшее для него слово Симаков. Потом он добавил негромко: – Ведь это противоречит всем законам природы...
Житкур потёр замерзающий нос. Уши уже отмёрзли. Симаков был в большой шапке, и у него были толстенные подмётки на сапогах, зимняя военная хитрость «от подполковника и выше». Надо же, он со мной уже пытается работать. Пытается конкурировать? Всем законам природы... И распоряжениям партии и правительства...
– Известным законам природы противоречит, – вдруг продолжил Симаков. – Это, знаете, многое заставляет переосмыслить, товарищ капитан.
Подполковник был действительно хорош. И действительно опасен.
– При любом раскладе событий предлагаю вам следующее, товарищ подполковник, – сказал Житкур спокойно. – Рот на замок, и на все вопросы любых лиц, кроме меня, министра обороны и генерального секретаря ЦК КПСС отвечать «никак нет», «не могу знать», "имею право послать на хер". То есть, фактически, разговаривать можно только со мной. Дешевле выйдет лично вам. А, может, и вовсе обойдётся.
Кажется, тут подполковник сдержал три плевка через погон.
– А прокуратура? – спросил Симаков.
– На **й прокуратуру, – ответил Житкур просто.
Симаков кивнул, прикинул что‑то. Потом спросил:
– Машина эта ваша?
– Машина эта наша, – ответил Житкур. – И вторая машина, как я уже вижу, понадобится. Санитарку вашу займём. Пойдёмте, товарищ Симаков. Надо уложиться нам с вами здесь в двадцать минут.
Войдя в штаб они синхронно отдали честь знамени и уткнулись в дежурного по части, ожидающего у самого порога именно и только их, и очень томящегося.
– Товарищ подполковник, там! – сообщил он, этот рыхловатый майор с носом крест‑накрест, Пончик.
– Где – «там», и что – «там» ?! – зашипел неожиданно на него Симаков. – Вы как стоите, товарищ майор, как докладываете? Вам сколько лет, вы что мне тут, при проверяющем, манерки демонстрируете бар‑рдельные!
– Виноват! – вскричал майор.
– Десять суток казарменного положения!
– Есть десять суток. Разрешите обратиться, товарищ подполковник!
– Обращайтесь, докладывайте!
– Командир части полковник Панин приказывает немедленно подать к «Старой четвёрке» транспорт! Для него и для следователя! Лично звонил!
– Всё? Это и есть всё ваше «там»?!
– Никак нет. Капитан Новожилов сошёл с ума, ворвался в оружейную комнату автороты и похитил автомат и боеприпасы. И заперся в подъезде казармы. Ну то есть изнутри дверь в казарму запер, и запрещает...
– Всё, понял, – оборвал Симаков и повернулся к Житкуру. Тот снял фуражку, провёл ладонью по волосам, и снова надел фуражку. А что тут скажешь.
– Это не всё, – сказал майор.
– Ещё что, Кошатин? – глядя на голову Житкура, спросил Симаков. Разглядел седину, понятно.
– И в карантине какая‑то паника. Кто‑то там видел человека без головы. Кто‑то из нацменьшинств. Шайтан в части, кричат. И они отказываются...
– Да, тут маловато вас одного будет для обеспечения секретности, товарищ капитан, – сказал Симаков Житкуру. (Майор заткнулся.)
– Ничего, – ответил Житкур опять же спокойно. – В первый раз, что ли. Значит, вы, товарищ майор...
– Майор Кошатин!
– ...Майор Кошатин. Позвоните на «четвёрку», доложите, что предпринимаются все возможные меры по выезду автобуса за прибывшим командованием. Связь с автопарком учебного центра только через вас?
– Нет, не только, они могут прямо через коммутатор связаться, – ответил Житкуру Симаков. – И с парком, и с авторотой. Связист приказ выполнит. Главное, им догадаться самого связиста построить, а не Кошатина.
– Понял. Надо спешить.
– Исполняйте, майор. Где ваш помощник? Ваш новый помощник?
– Он из ЭТР и звонил, доложил про капитана Новожилова. Он там... – Майор половил слово и поймал. – Переговаривается с ним.
– Ясно. Сюда, товарищ капитан.
Они быстрым шагом – Симаков указывал дорогу – прошли мимо дежурки, поднялись на второй этаж и зашагали по длинному коридору – узел связи находился в дальнем торце его. Все двери в коридоре были заперты и опечатаны.
– Гололёд нам помог, но не очень, – быстро говорил Житкур Симакову, уже как сотруднику. – Слушайте меня, Сергей Сергеевич. В связи с изменившейся ситуацией. Принимаю решение «девяносто первую» не изолировать. Опоздали. Хотя всё равно и надо бы – по моей инструкции это положено сделать. Но уж очень выйдет, по тому как всё складывается, возможно, даже кроваво, и уж точно очень громко. Поэтому будем срочно эвакуировать нашего «суслика». Хвостова то есть. Без осмотра места происшествия, без остальных следственных действий. Всё позже. И Вяткина, и этого рядового, фотографа, я у вас, Сергей Сергеевич, тоже забираю – под письменный приказ. Тут уж вы мне со своей стороны...
– Понял. Командировка?
– Так точно. Самое простое. Опрошу, сниму с них подписку, а там будет видно. Вам придётся тяжело – предстоит одному тут всё успокоить на первых порах. Но содействие сверху я обеспечу. По нашему с вами прямому подчинению, – со значением сказал Житкур. (Лицо Симакова несколько расслабило сведённые мышцы.) – Уже к вечеру снимутся все вопросы. Считайте мы находимся в бою. Продержитесь. Что никакого безголового не было – и так ясно, один сплошной гололёд с падениями и неуставные взаимоотношения с состоянием аффекта. Но безголового вообще не было, Сергей Сергеевич, ни на каком уровне разговоров. Понимаете?
