Дивед (СИ) - Коваленко Владимир Эдуардович
«Прости, меня, Господи, но мне детей кормить нечем!» — и в неповинного ни в чём проезжего из кустов летит стрела.
В краях, в которых помнят годы без лета, когда не вызревал даже овёс, таким удивить некого.
Как некого и разжалобить.
Артуис сидел, положив на колени натруженные руки — да, с мозолями от меча и пера, а не плуга или молота, но руки того, кто честно нёс крест своего сословия, а не прожигал жизнь в наслаждениях. Наконец, король вздохнул.
— Независимо от того, что ОНА со мной сделает, и кто она есть на деле, я теперь буду признавать её истинной августой и дочерью Ираклия Великого, — сказал он. — Такой проиграть не стыдно: били же соседей франкские королевы-матери? И да, преосвященный Теодор — похоже, меня она оглоушила лично. По крайней мере, стреляла по той части линии, где был я.
Теодор кивнул.
— Скорее всего. Судя по тому, как твои люди бросились мстить за тебя, они тебя любят. Августа это использовала, чтобы заставить их сломать строй. Чтобы те, кто должен был прикрывать линии спину на случай обхода или засады, тоже бросились в беспорядочную свалку. Меня, по правде говоря, беспокоит её способность использовать против людей не их пороки, а самые светлые стороны. Страшный это дар — превращать верность в слабость, честь в ловушку.
— Византийка, — пожал плечами Артуис.
Он, как и многие, использовал старинное название города, который позже стал Новым Римом, Константинополем, столицей мира. Новым Вавилоном, блудницей, сидящей на Звере, пускай и крещёной.
— Скорее нет, чем да, — заметил Теодор. — Она и жила-то там… Ну, года три. А так кочевала с отцом по бивакам, ну или в башне на острове томилась.
— Мне хватило, — заметил Артуис. — Теодор, скажи, что с моим сыном?
— Отступил в лагерь. Знамя там, по крайней мере, его. Потому наши берегутся и держат строй… Ты, сын мой, что вообще собираешься делать дальше?
— Ничего, — сказал Артуис. — Я в плену, а пленники переговоров не ведут. Надеюсь, сын прорвётся.
Теодор покачал головой. Он разбирался в военном деле достаточно, чтобы понимать — здесь и сейчас для Кередигиона всё кончено. Можно поднять всех, кто обязан или желает служить, спрятаться за стены старых римских фортов и старинных укреплений на холмах, вести войну засад в лесах и горах. Только это будет возможно, если диведская армия сейчас не двинется вперёд. А она двинется, сминая любое возможное сопротивление, не позволяя собраться войскам, да ещё и призывая деметские кланы восстать и перестать быть людьми второго сорта, униженной податной массой.
С повозок за пленными присматривали бывшие возницы, а теперь — охранники временного укрепления. Рядом ходил взад-вперёд легионер с перевязанной рукой — у Августины людей было негусто, и легкораненые помогали со службой попроще. Невдалеке депотаты кого-то перевязывали. Кто-то стонал. Кто-то ругался сквозь зубы.
Тень от повозок укрывала их обоих от зноя — ещё один кусочек продуманной заботы даже о пленном враге. Тень лежала ровными четырёхугольниками, точно и её разметил механик с мензулой и рейками. Епископ задумался: это, всё-таки, форма милосердия или просто точное следование инструкциям Маврикия и Ираклия по разбиению лазарета?
* * *
Совсем неподалёку, без всякой тени, на сочной июльской траве — она отчаянно пачкалась соком, но это никого не беспокоило — сидели несколько усталых воинов, обсуждали, что делать завтра. Устроились в кружок, не по чинам. Как бы римляне ни любили порядок и чинопочитание, война перемешивает чины и сословия, как повар — суп.
Разве говорили, по традиции, от младших к старшим. Картина выходила радужной и одновременно совершенно неприемлемой. Четверть армии как корова языком слизала. Анна клялась вернуть в строй половину. Со временем. Когда выздоровеют. Для этой эпохи — невероятно много, ещё одно подтверждение, что ученица императрицы — настоящая волшебница без всяких оговорок. Даже если волшебство — это знание, где нужно нажать, чтобы кровь не текла.
Такова была цена небольшой ошибки. Августина знала, что дружина обязана мстить за павшего вождя, потому и била не насмерть. Она хотела, чтобы комитатские Артуиса выносили, спасали, охраняли — и перестали участвовать в сражении. Это должно было ослабить и деморализовать линию, притормозить её. Тогда ополчение бы не побежало, а отошло за укрепления, и бой сложился бы совсем по-другому. Увы, вотадины то ли сочли Артуиса убитым, то ли решили, что лучшая помощь раненому вождю — сломать врага побыстрей… Это должен был показать опрос пленных. Пока важно было то, что просчитывать своих нынешних противников у Августины пока не получалось, и это было очень плохо. Припомнилось, что епископ Теодор в ночь перед боем обещал разговор о норове местных королей… да и людей вообще, но с ним сначала ругались, потом запускали огонёк, потом нашлись другие дела. В бою — обернулось кровью.
Теперь приходилось вспоминать Сунь-Цзы, о том, что, если знать себя и не знать противника, проиграешь половину сражений. Пришёл на память и Пирр Эпирский с его тяжёлыми победами над римлянами и не менее тяжёлыми словами, и снова Сунь-Цзы — что лучше всего победить, не сражаясь. Припомнился и отец, который в кампаниях против персов временами достигал уровня истинно совершенномудрого полководца. Большинство посланных против него персидских армий он ухитрялся уничтожить без регулярного боя. Почему он так не мог с арабами? Именно потому, что персов знал, а новых арабов-мусульман — нет.
Персов он изводил в основном преследованием, а ещё больше — попросту не давая собраться вместе, разгоняя гарнизоны и отдельные части. Врага нужно было преследовать. Тот, кто не развивает успех — отдаёт его врагу. Тот, кто не поддерживает товарища — получает удар сбоку.
Августине нужно не дать Кередигиону оправиться от поражения, ослабить врага.
Августине нужно поддержать основные силы, потому что победа двух центурий и ополчения над сильной ауксилией из федератов — это, конечно, славно, но мало что меняет в схватке основных армий.
Нужно торопиться, но поспешать-то и нечем.
Ополчение понесло потери, размотано и дезорганизовано. Сейчас оно держится на злости — и то годно только собирать трофеи.
Центурия, которая стояла и отбивалась тонкими лёгкими копьями и мечами от тяжёлых копий — тоже устала. Легионеры ещё могут, если нужно, ещё идти или сражаться, но недолго.
Баллистарии, благо ездящие, могут чуть больше, но тоже вымотаны.
Букелларии нахватали столько пленных и добычи, что сами себе не верят. Они, на кураже, день-другой продержатся в сёдлах, но ждут делёжки.
Армия заслужила днёвку, осада лагеря кередигионцев не будет простой и быстрой — понимали все. Нужно разделить добычу, но сначала отобрать среди трофеев доспехи для букеллариев, реорганизовать ополовиненное ополчение, собрать и починить треноги баллист, поблагодарить Бога молебном, предать земле павших и привести к причастию живых — чтобы знали, что греха на них более нет.
Это требовало времени.
Времени не было.
Совсем.
— Всё решается не здесь, а на востоке, — напомнила Августина очевидное-позабытое. — Но то, что происходит здесь, влияет на восток. Нам нужно поддержать Клотена. Увы, нечем. Баллистарии и линейные центурии нужны для осады лагеря. Потом — нужен бросок на север, хотя бы вот до Бремии. Только тогда про наш бой можно будет сказать не «отбились», а «победили». Кроме того, это сорвёт сбор ополчения хотя бы в самом южном паге Кередигиона. Больше того! Большинство населения там наши, деметы. Значит, можно поднять хоть кого-то. Общая речь, общие чтимые святые, старое братство, общая традиция. Добрая плата и грабёж вотадинских поместий, в конце концов. Ну и в победоносное войско люди всегда охотней идут, чем в разбитое.
Августа обводила взглядом свой маленький штаб, с которым успела сработаться. Григорий Макдара, опытный, надёжный, давно переросший должность центуриона. Эмилий Лусий, храбрый, думающий, инициативный. Вполне достоин места на центурионской лесенке. Такие люди и придавали армиям Рима времён расцвета империи их неповторимый характер. Анна Иоанновна — великая и ужасная, ученица, у которой стоит поучиться. Гарет и Вендубар, хребет её личной центурии, стойкие и надёжные. Эйлет, которая, кажется, умеет всё, как и положено имперскому агенту. Янто, осторожный и находчивый. Юстин, который делает по-своему, но правильно, и обсуждает не каждый приказ.
