Дивед (СИ) - Коваленко Владимир Эдуардович
Он положил к ногам целительницы, воительницы и просто волшебницы отрубленную голову с застывшей на лице гримасой боли и ужаса. Уже третий такой «подарок» за два дня. Кажется, будто армия и ополчение Диведа превратились в ручных хорьков, которые таскают задушенных крыс… не хозяйке, правда, а её ученице.
Анна стояла, посох в руках подрагивал от нерастраченной ярости, на губы сама собой вылезла улыбка, хотя за поддержание «традиции» она была готова этого Юстина отходить посохом… только другим, без свинца.
Сказала она другое.
— Разоружай этих, и гони сюда. Присмотрим, чтобы не баловали. А у тебя на сегодня ещё много работы. Ловить тебе беглецов, не переловить…
Когда на тысячное войско приходится только пять десятков конных, работы у них, и верно, непочатый край, и после победы она только начинается.
Юстин весело гикнул и повёл своих ребят заниматься хлопотами победителей.
Глава 20
ОТВЕТ
Ты падала и восставала,
Ты по дороге столбовой
Бродила с нищенской клюкой
Иль меч тяжёлый подымала
И шла на заповедный бой.
Теперь ты перешла рубеж, —
К былому нет возврата ныне.
Ты гулкий кинула мятеж —
Как гром — на царские твердыни.
Эдуард Багрицкий
После боя небо казалось необъятным, словно Господь отворил его для душ, павших за други своя. Августина нисколько не сомневалась, что и на той стороне было немало людей, достойных такого распахнутого неба, и их число прибавлялось с каждой минутой.
По полю боя бродили злющие ополченцы. Те, кто не сумел выполнить манёвр. Те, кого гнали и рубили в спину — и кто потом, под последним устоявшим значком и с начальником карагона во главе, сами били и рубили в неприкрытый бок и в спину не ожидавших контратаки врагов. Они понесли потери, самые тяжёлые в этом бою, и именно их отправили собирать трофеи и помогать депотатам искать выживших.
Только как удержаться от кровной мести за родичей и просто за товарищей, тех, кто ещё утроим стоял в одном строю, балагурил, мечтал о будущем… да просто дышал? Чей щит уже никогда не прикроет твой бок и спину?
Раненым врагам оставалось гадать — что спасёт их от удара листовидного кинжала дешёвой моридунской штамповки, походного тесака или топорика, а то и булавы? Мольба о христианском милосердии? Напоминание о переменчивости воинской судьбы? Жадность, подогретая обещанием выкупа?
Ополченцы обычно не слушали слов тех, за чьим оружием и кошелями они пришли. За кровь родича следовало брать кровь, не деньги — не то, глядишь, предложат семье выставлять в ополчение жену или дочь, потому как мужчин-то в ней нет. Так что мольбы и посулы слушали разве те, кто успел обагрить клинок, в бою или после — неважно.
Увы, отправить собирать трофеи было больше некого. В неполной миле к северу красовался невзятый ещё вражеский лагерь, и регулярные центурии не смели ломать строй. Слишком многие вотадины сумели спрятаться за невысоким валом, а насколько быстро меняет военное счастье удачная вылазка осаждённых, диведцы видели только что. Здравый смысл подкрепляла чеканная максима из «Стратегикона»: «После победы — всё дело в порядке» и память великого Ираклия, который всегда преследовал противника до полного рассеяния, но никогда — очертя голову. Время для захвата неприятельского лагеря ещё придёт — когда тяжёлая пехота отдохнёт хотя бы немного, когда из тыла пригонят обратно лошадей, и многочисленная конница лишит врага всякой надежды на снабжение и помощь, когда баллистарии соберут уцелевшие станки. Тут сидельцам в лагере и покажут, что такое постоянный безответный обстрел — сперва так, по площади, потом по палаткам и скоплениям людей.
Сама же Августина могла навесом выбивать живые мишени — и сама удивлялась что засевшему в голове баллистическому чутью, что простувшемуся кровожадному азарту.
Когда же вотадины в лагере проникнутся безнадёжностью — можно будет предложить им жизнь. Сперва всерьёз, как честное обещание плена и освобождения за выкуп. Потом — поддельно, изобразив ошибку и создав ложную надежду на прорыв, чтобы перебить их в поле.
Если не поможет ни то, ни то, значит, будет скучная, но недолгая и без потерь, осада крепости, которая не может отстреливаться. Луки и примитивные арбалеты сильно уступают в дальности баллистам, даже ручным.
Потому центурии стояли — два невзрачных прямоугольника из усталых людей. Выглядели они не грозно и непарадно. Солнышко, наконец, разгулялось, и легионерам пришлось прикрыть блестящее железо плащами — кому охота запечься в собственном поту, точно каплуну во фруктовом соусе? Именно на такой случай хитрые римские магистры милитум, префекты да трибуны и оставили за собой право носить именно белые плащи, оставив прочим чинам оттенки, которые хуже отражают солнечный жар.
Больше всего везло тем вотадинам, кого подбирали депотаты или собирали рейдеры Юстина. Это, вообще-то, было не их дело, но до чего же им не хотелось упускать хороший выкуп! Один удар плохонького штампованного кинжальчика, красная цена которому — полдесятка свинцовых денариев с орлиной головой и тремя колосьями, и ополченец отправляет на тот свет человека, способного заплатить за себя золотом! Или, чаще, скотом, по известному соотношению: два золотых за корову.
Всё-таки в холмах, в городах и среди пограничных налётчиков понятие чести толковали неодинаково. Ни для ополчения, ни для регулярных центурий добыча не была самоцелью. Одни защищали себя и свои семьи, и щадить тех, кто подвергал их угрозе, настроены не были. Другие служили за доход от поместья, жалование — скромное, но приятное, награды и раздачи — щедрые, но нечастые. Для них выкуп с пленников был очень приятным, но всё-таки побочным заработком.
Приграничные налётчики привыкли с добычи жить.
Больше того, им уже нашептали про обычай императора Ираклия раздавать свою долю войскам — половину всем понемногу, половину отличившимся.
Отряд святого Луки числил себя среди отличившихся. Они помнили — когда Юстин, склонив голову в искреннем подчинении и настолько же притворном покаянии, признал перед августой свою вину в нарушении диспозиции, та, вздохнув, провозгласила совершенно дикий для римского правосудия принцип:
— Победителей не судят.
Да от этой фразы, верно, перевернулись урны с прахом классических римских юристов, зато собственное маленькое войско начало смотреть на августу с обожанием. Это было разом и прощение, и признание заслуг, так что всякого зажиточно выглядевшего пленника новоиспечённые императорские букелларии воспринимали как пополнение собственной мошны.
* * *
Один из пленников, вытряхнутый из украшенной кольчуги и поножей, пришёл в себя в месте, которое отвели в карагоне для легкораненых пленных. Его, бессознательного, честно привезли ребята Юстина, после чего Анна констатировала контузию и велела сложить к несрочным. Пленник надеялся остаться неузнанным, но, на его беду, раненых обходил с утешением епископ Теодор.
Присел рядом на траву, не жалея скромного своего одеяния, спросил:
— Ну и стоило ли оно того, сын мой?
Артуис пожал плечами.
— Без портов, без городов, без железа в горах… Моё королевство должно было или подчиниться тому же Гвинеду, или попробовать добыть то, без чего может быть только нищей провинцией. Знаешь, что мне нужно было, по самому скромному счёту? Горное оборудование. То, что есть в наших шахтах, одряхлело, ломается, а новое сделать некому. А руды, что можно было добыть по-прадедовски, копанками, прадеды и выбрали.
— Сломать у соседа забор, чтобы починить свой?
— Когда в округе нет леса, — сказал Артуис, — и не такое случается.
Теодор вздохнул.
«И не такое случается» — местная, крестьянская поговорка. Потомок гордых северян, злой и образованный захватчик, вжился и врос в эту землю. Теперь, без брони и оружия, он и напоминал крестьянина, в голодный год пошедшего разбойничать.
