Второй шанс для Лекаря. Том 8 (СИ) - Аржанов Алексей
— Ещё на марше, за пять переходов до Нарвы. — Сергей провёл ладонью по лицу и размазал пыль. — Под Нарвой полк и встал. Везти их было не на чем, и бросить тоже нельзя.
— Как она начинается?
— Разом. Утром человек здоров, к обеду его трясёт, и голову ломит так, что он воет. А икры болят, Михайло, так, что на ноги не встать. И глаза кровью наливаются.
— Кашель есть? Сыпь, понос?
— Ничего такого.
— Сколько их?
— Пятьдесят с лишком. Половина уже ходит. А которые пожелтели… — Сергей запнулся. — Жар у них на пятый день спадает, мы радуемся, а они желтеют. Кровь идёт носом, и мочи нет. Тех мы и хороним. Пятерых схоронили, лекарь наш — шестой. Он пожелтел первым, ещё раньше солдат.
— Где вы стояли за неделю до того, как слегли первые?
Сергей задумался, шевеля потрескавшимися губами.
— На дневке за Дерптом, у мельницы. Жара стояла страшная, полковник велел людей мыть и лошадей купать, так полк до вечера из пруда не вылезал. Лекарь наш первым полез, он и в походе каждое утро купался, для здоровья. Старики ещё ворчали, что после Ильина дня в воду лезть грех.
— А ты?
— Меня с полуротой поставили в караул, к обозу. Не до купания было.
— Из твоих караульных кто-нибудь слёг?
— Ни один. — Сергей поднял на меня глаза. — Я ещё думал, повезло.
Везение тут было ни при чём. Слегли те, кто сидел в пруду, а караул при обозе остался цел. Через неделю после купания внезапный жар, ломота в икрах и красные глаза, а у тяжёлых на пятый день желтуха и отказывают почки.
В моём веке эту хворь зовут лептоспирозом, а в наших учебниках её называли болезнью Васильева и Вейля, по двум лекарям, которые опишут её только лет через восемьдесят. Заразу носят крысы. Живут они у мельниц, где есть зерно, и мочатся в тот самый пруд, а в человека зараза входит с водой, через ссадины на коже. От человека к человеку она не переходит.
Я знал эту болезнь из своего века. Но чтобы с таким количеством больных…
Такого и в своём веке не припомню.
— А из тех, кто за больными ходит, кто-нибудь слёг?
— Никто. Две недели их носят и поят, и все на ногах.
— Чем лечил ваш лекарь?
— Кровь пускал. Кору давал, покуда была.
Кору, которой к зиме не станет во всей армии, тратили, как я теперь видел, на хворь, которую она не берёт. А кровь пускали людям, у которых она и так шла носом.
Страшнее самой хвори для меня было одно слово. Жёлтая кожа да горячка у всякого учёного лекаря в голове складываются в жёлтую горячку. Три года назад от неё вымирал Ливорно, а до того испанский Кадис, и итальянские государства ставили против неё кордоны из солдат. Скажет кто-нибудь это слово в Нарве вслух, и дорогу на Петербург закроют, а гвардия просидит в оцеплении месяц.
Потому ехать надо было мне самому, немедля. Другой лекарь, приехав, увидит жёлтых и сам первым крикнет про жёлтую горячку.
Только сперва к Виллие. Докладывать ему я обещал ещё в Павловске, и на этот раз он должен узнать обо всём от меня раньше, чем от министра.
На крыльцо тем временем высыпал весь дом. Барон держал сына за плечи и не отпускал, Дарья Гавриловна утирала глаза, а Настя стояла в дверях со свечой и смотрела на меня.
— Едем вместе! — объявил барон. — Солдаты мрут, а я тут сиди? Я под Очаковом…
— Под Очаковом вы были молоды, Пётр Кузьмич, — сказал я. — Сто пятьдесят вёрст такой тряски ваше сердце нынче не выдержит, и в Нарве у меня станет одним больным больше.
Барон засопел и отвернулся. Спорить со мной при сыне он не стал, только плечи у него поднялись и опустились.
— А ежели вас там запрут, Михайло Алексеевич? — Дарья Гавриловна прижала платок к губам. — Вы сами в оспу целые дворы запирали. Я помню.
— Оспа идёт от человека к человеку, Дарья Гавриловна. Эта хворь так не ходит, она сидит в пруду. Потому мне и надо успеть, покуда в Нарве не решили иначе.
— Отчего же караул у Серёжи цел? — спросила Настя.
— Оттого, что не купался.
— Значит, дело в пруде. — Она кивнула сама себе и поставила свечу на перила. — А записку государыне про карету кто напишет? Вы обещали к Успенью.
Записку я продиктовал ей тут же, в гостиной. Настя писала быстро, не переспрашивая, и только раз подняла голову, когда я сказал, что носилки в карете должны висеть на сетке, как в нашей телеге.
«Карета лёгкая, закрытая, на ремнях, чтобы не трясло. Носилки внутри подвешены на сетке, при них фонарь и ящик с перевязочными пакетами и лубками. Стоять карете при Мариинской больнице, звать её через полицейскую часть с нарочным. При карете двое носильщиков из моей школы».
Потом она взяла чистый лист и начала рисовать. Сергей тем временем ел на краю стола холодную кашу прямо из горшка, засыпая над ложкой, а мать гладила его по пыльным волосам, и я видел, как у неё дрожит рука.
Барон вдруг опомнился и хлопнул себя по лбу.
— Постой! Так ты и поручителя увозишь? Восемнадцатого кто за Настю руку приложит?
— Сергея впишем в книгу завтра же, у ранней обедни, — сказал я. — А ежели к восемнадцатому мы не поспеем, поручится Аполлон Гаврилович. Он сам вызвался.
Настя проводила меня до дверей. Рисунок у неё был готов наполовину, и пальцы у неё были в чернилах.
— Вы мне обещали никуда больше не уезжать, — сказала она тихо. — Разве что на Пески.
— Нарва чуть дальше Песков.
— Восемнадцатого я буду ждать вас на нашей ступеньке. В подвенечном.
— Буду, — ответил я.
До венчания оставалось восемь дней. День на дорогу туда, четыре дня в полку и день обратно, а суббота оставалась мне про запас. Только запас этот был такой тонкий, что считать его я себе не позволял.
К ранней обедне мы пошли втроём: я, Настя и Сергей. Отец Онисим, услыхав, куда я еду, долго молчал и вертел в пальцах перо.
— А ежели к восемнадцатому не воротитесь, сударь?
— Пишите, батюшка, — сказала Настя раньше меня. — Он слово держит.
Книгу священник раскрыл и записал, что жених и невеста объявили о браке за неделю до венчания, как требует синодский указ. Поручителем от семьи Бутурлиных Сергей поставил свою подпись тут же. Второго отец Онисим велел привести к самому обыску отдельно. На прощание он перекрестил меня и, подумав, перекрестил Сергея тоже.
Прямо из церкви я поехал к Виллие, с запиской и рисунком, которые Настя отдала мне на паперти. Лейб-хирург принял меня в халате, с чашкой кофе в руке, и по его лицу я сразу понял, что про Нарву он уже знает.
— Полковник Ветлугин донёс в пятницу, — сказал он вместо приветствия. — Горячка в полку, у многих с желтизною, лекарь умер. Военный министр Вязмитинов прислал мне его рапорт вчера вечером. — Виллие поставил чашку на стол. — Вы понимаете, о чём я подумал, когда прочёл слово «желтизна»?
— О жёлтой горячке, Яков Васильевич. О Ливорно.
— О Ливорно. — Он кивнул. — В Тоскане против неё ставили солдат. Ежели эта хворь войдёт в Петербург вместе с гвардией, отвечать за неё буду я. Поэтому завтра я собирался советовать закрыть Нарвский тракт.
— Это не она. Жёлтая горячка приходит с кораблей из жарких стран, а в Нарву корабли из Кадиса не ходят. В Ливорно она месяцами шла по городу, из улицы в улицу. А в полку все слегли за одну неделю, и все купались в одном пруду на дневке. Больных две недели носят и поят солдаты, и ни один не слёг. Караул при обозе в пруд не лез и цел весь до одного.
— Это вам рассказал Бутурлин, — сказал Виллие. — А мне нужны числа. Ваши, с вашей подписью.
— Будут.
— Хоть на этот раз вы пришли ко мне сами, Салтыков. — Виллие отпил кофе. — Чем станете лечить?
— Водой и счётом, Яков Васильевич. Поить, мерить, сколько выходит мочи, держать в тепле и не пускать кровь.
Виллие хмыкнул и спорить не взялся.
— До четверга, Салтыков. — Он поднял палец. — В четверг Успение, и в этот день я докладываю государю. Что я ему скажу, зависит от ваших чисел. Пришлите их мне. Не пришлёте, тракт закроют, и венчание ваше останется по ту сторону кордона.
