Мент из Южного Централа (СИ) - Выборнов Наиль Эдуардович

Поднявшись, я ополоснул руки под краном, и вспомнил, что все-таки забыл моющее средство. Выругался про себя, потом перелил часть супа в маленькую кастрюльку и поставил подогреваться.

Пес уже смолотил все, что я ему насыпал, улегся в дальнем углу под складным столиком, и так и остался там. Похоже, что он решил облюбовать этот угол под себя. Надо его выгулять, а то сам он не идет. Боится чего-то. Других собак боится, наверное, кто-то же его так подрал. А лай периодически в трейлерном парке было слышно.

Пока суп разогревался, я переоделся в домашнее, а потом принялся собирать белье в мусорные мешки. Выкидывать я его не собирался, естественно, надо было отвезти в стирку. Соко и раньше так делал, и я помнил, что полный цикл из стирки и сушки будет стоить мне еще пять долларов.

Твою ж мать. Может быть, одолжить у кого-нибудь, например у Филлмора? Хотя, у него самого, наверное, денег в обрез, как и у любого нормального человека перед зарплатой.

Когда я закончил, суп уже разогрелся. Я снова поел прямо из кастрюли, сожрал кусок куриной грудки и отложил кастрюлю в сторону. До завтра постоит, а завтра куплю моющее средство и помою.

Обулся и вышел на улицу. Вечер был теплый, но не душный, от нагревшейся земли тянуло теплом, а где-то далеко играла музыка. Пес выскочил вместе со мной и сразу же побежал делать свои дела. Надо будет потом убрать за ним, не хочу, чтобы перед моим домом, пусть и таким, валялось собачье дерьмо.

Обошел трейлер, подошел к самодельному турнику. Поразминался немного — разминка это важно, потом ухватился за трубу. Раз, два…

На шестом руки затряслись, я рванулся, но не смог. Ладно, пять с половиной, округлим до шести, так и запишем.

Отдышался, потом упор лежа, отжимания. Получилось девять раз, на десятом руки подогнулись и я лег на землю. Но это прогресс, прогресс.

Поднялся, отряхнулся и принялся приседать. Это давалось легче, ноги у Соколова были крепче рук, патрульная служба давала свои плоды: четыре года ходить пешком по улицам — это не шутка. Сделал двадцать и остановился, потому что сердце застучало как бешеное.

Выносливость у этого тела вообще никакая. Легкие прокурены, сосуды убиты алкоголем. Тут работы на месяцы, чтобы привести его в порядок.

Пес сидел возле меня, кажется, не совсем понимая, чем я занимаюсь. И тут я услышал, как в дверь трейлера постучали. Повернулся, и двинулся туда. Интересно, кому это я понадобился?

Это оказался невысокий худой мексиканец лет тридцати пяти, в грязной майке и мешковатых джинсах. Опять мексиканец, да уж, везет мне на них сегодня. Услышав сзади шорох, я обернулся и увидел, как пес высунулся из-за угла трейлера, и тут же спрятался. И я сразу понял, зачем он пришел.

— Эй, ты! — сказал мексиканец. — Верни мою собаку!

Я посмотрел на него внимательно. Глаза красные, воспаленные, на костяшках правой руки ссадины, как будто он дрался. Из кармана торчала смятая пачка сигарет, и от него пахло дешевым пивом.

Ну а чего я еще хотел? Импозантных джентльменов и элегантных дам в соседях? Это же все-таки трейлерный парк. Тут живут отбросы, и, в принципе, к таким же отбросам можно причислить и Соколова, кроме того момента, что он, все-таки, защищал закон. Так, как мог.

— Какую собаку? — спросил я, хотя прекрасно знал ответ.

— Питбуля, — ответил он. — Моего питбуля. Он утром ушел, а соседи сказали, что видели, как ты его к себе затащил.

Пес прячется, не хочет попадаться на глаза своему хозяину, потому что он его бил. И держал впроголодь. И этот самый хозяин сейчас стоял передо мной и требовал вернуть свою собственность.

— Он пришел сам, — ответил я. — Раненый и голодный.

И тут я догадался. Мексиканец, собака бойцовой породы. Зачем же он мог ее держать? А она еще и изранена, ее явно другие псы рвали.

— Ты его на бои водишь? — спросил я.

Мексиканец чуть дернулся, но ответил:

— Это не твое дело, амиго. Это моя собака, я за нее деньги заплатил. Верни, и я уйду.

— Нет, — ответил я.

Такого ответа он, кажется, не ожидал. Сжал кулаки, но все-таки не бросился. Наверняка ведь он знал, что я — полицейский.

— Что значит нет? — он повысил голос, и все-таки сделал шаг вперед. — Это моя собака, мое имущество! Я имею право!

Он стоял в паре метров от меня. Бросится или зассыт? Он ведь пьяный, это точно видно. Но он заметно меньше меня, даже в нынешнем запущенном состоянии и вешу килограммов на пятнадцать больше. Правда, пьяные люди плохо умеют рассчитывать шансы на успех.

— Ты знаешь, кто я такой? — спросил я.

— Ну, ты Майк, — ответил он. — Легавый-алкаш.

— Я — детектив полиции Лос-Анджелеса, — жестко ответил я. — А теперь слушай меня. Жестокое обращение с животными — это уголовное преступление. Твой пес весь в укусах, он избит, а еще худой, как жертва концлагеря. Сейчас я арестую тебя и отвезу в участок. И тогда ты будешь объясняться с прокурором.

Мексиканец побледнел. Точнее, его смуглое лицо стало серым — негры и латиносы не так бледнеют, как белые люди.

— Хотя нет, — сказал я. — Я скажу, что ты бросился на меня. И тогда за это тебе добавят еще полгода тюрьмы. Выйдешь через полтора…

— Ладно, ладно… — забормотал он. — Забирай его, мне похер. Он все равно бесполезный, всего один раз дрался, и то проиграл.

Значит я угадал. Собачьи бои.

— Собачьи бои — тоже уголовное преступление, — сказал я. — Пошел вон отсюда. Если я узнаю, что ты завел другую собаку, приду к тебе уже со значком. И разговор будет другим. Ты понял?

Он ничего не ответил, развернулся и быстро зашагал прочь. Через минуту его силуэт растворился в темноте между трейлерами.

А я вдруг понял, что меня трясет от злости. Говорил я относительно спокойно, но в прошлой жизни, наверное, не сдержался бы. Двадцать лет в угрозыске сделали меня циничнее, но я так и не смог свыкнуться с тем, что кто-то мучает живое существо, которое не может ничем ответить.

Дашка один раз притащила домой котенка с перебитой лапой. Ленка ругалась, что он не нужен, но я поехал к ветеринару и заплатил за операцию. Так этот кот и жил у нас, спал на моей подушке…

Пока меня не убили.

Пес все-таки вышел из-за трейлера, подошел ко мне, потерся о мои ноги. Он понял, что я только что его защитил, и что я не собираюсь возвращать его хозяину. Я наклонился, потрепал его по голове, потом сел рядом прямо на траву.

— Ну что, Шарик, — обратился я к нему по-русски. — Теперь ты мой, похоже, привыкай.

Пес посмотрел на меня, потом положил голову мне на бедро. Такая здоровая башка у него, тяжелая, теплая.

Я погладил его по шее, осторожно, чтобы не потревожить раны. На этот раз он не вздрогнул.

Нужно было дать ему нормальное имя тогда, пусть привыкнет и забудет то, каким его звал старый хозяин. Да я и спрашивать не буду, мне если и хочется этого мексиканца догнать, то только для того, чтобы навешать ему хорошенько.

Но Шарик — точно не подойдет. Для питбуля из Южной Калифорнии оно не годится.

Я посмотрел на него. Коренастый, мускулистый даже несмотря на то, что истощен, шоколадного цвета. Морда широкая такая, серьезная, глаза умные. Разорванное ухо придавало ему вид ветерана, побывавшего в переделках, но не сломленного.

Он сам на Соколова похож. Потрепанный, побитый жизнью, но еще живой. И я не знаю, что стало с его личностью и сознанием, умерло оно тогда или растворилось в моем, но его тело получило шанс на новую жизнь.

Вот и этот пес теперь получил шанс на такую же новую жизнь.

Ну и как его назвать? В голове крутились имена собак из старых советских фильмов и классическое «Комиссар Рекс». Может, его в честь лейтенанта назвать? Нет, если он узнает, что я в его честь пса назвал, он меня точно отправит штрафы лепить. До конца жизни.

Ну и как его назвать?

— Будешь Рэмбо, — решил я.

Почему бы и нет? Ветеран тоже, да и внешне они похожи. И ни у кого никаких вопросов не возникнет. Рэмбо 3 вышел год назад. И провалился, потому что наши войска из Афганистана вывели, и тема остросоциальность потеряла.