Дивед (СИ) - Коваленко Владимир Эдуардович
Только служилыми людьми дело не ограничивалось.
Дамы щеголяли в синих туниках — часто, по летнему времени и ирландскому обычаю, без рукавов. Бегали наряженные в синее дети.
И даже свёрнутые паруса, иные, хвастались синим цветом.
— Может быть, — задумчиво сказала Немайн, — и я заведу себе когда-нибудь синюю столу.
В море синего — а ещё некрашеного или белёного, блеснула позолота, промелькнул багрец. Гадать не приходилось — Рис ап Ноуи, брат префекта-Защитника и наварх флотилии Ирландского моря, сегодня на берегу. Рядом с ним — на полголовы ниже, но шире в плечах — человек, при виде которого Анна весело пискнула — и мгновение спустя висела у него на шее. Эйлет вообще не успела заметить её бросок.
Муж едва устоял, когда утяжелённая чешуйчатой бронёй жена бросилась его обнимать и целовать, не глядя на накопленную в плавании колючую бородку. Зато, несмотря на лишний вес железа и латуни, подхватил на руки и закружил так, что шёлковые ленты, которыми была украшена её римская причёска, взлетели и заметались вокруг, словно стая разноцветных птиц.
Светлейший Рис подошёл к Немайн, помог ей соскочить с коня. Об Эйлет позаботился офицер из его свиты. Одна золотая нашивка — как у неё самой. Совсем молодой, хотя обветренное лицо его слегка взрослит, симпатичный, глаза умные, но на фоне Риса или Фланнана… пожалуй, ученик при мастерах.
Вот Рис — тоже ведь молод, Защитник на два года его старше. Однако говорит так, что отнюдь не считающая себя простушкой Эйлет может только слушать, восхищаться и учиться. Если она собирается оставаться рядом с Августиной и расти по службе, ей придётся перенять эту манеру — голос правильного царедворца, почтительного без лести, честного, но не бесхитростного.
В нескольких словах, которые не превратились в торжественную речь, он уместил приветствие, краткое пояснение местных нравов, чтобы Немайн не попадала впросак, и заодно ненавязчиво похвалил себя и своих подчинённых.
— Приветствую тебя, светлейшая, сиятельная и великолепная, — сказал наварх на классической латыни, торжественно и серьёзно, только в уголках глаз щурился намёк на улыбку. — Это Гладии Гемини. Тут ходят не только под небом, но и по морю, а потому отношения… Когда любая встреча может быть последней, а любое расставание — прощанием навек, взгляд на формальности и церемонии меняется. Хотя похвалиться и покрасоваться мы любим побольше, чем наши соседи в Моридуне, а к любому делу подходим даже серьёзней и аккуратней.
— То, что прибрежным селениям не нужны стены, говорит само за себя, — согласилась Августина. — Правду говоря, я удивлена, что меня, пусть и хорошего механика и центуриона, встречает лично командир эскадры.
Рис развёл руками.
— Мало тут нас, сенаторов. Королей и королев на островах в разы больше. Это в Константинополе, наверное, члены Сената не знают всех коллег по заседаниям, а здесь… Так что не познакомиться я не мог.
Августина явно хотела бы поговорить подольше, да подошла хозяйка дома.
— Добро пожаловать, — сказала она. — Сенаторы, короли… Ты всамделишная холмовая! И раз ты взяла мою невестку в ученицы — так мы тебе тоже не чужие. Если не кровная родня, то свояки точно.
Тут Рис — в его багряном плаще-палудаментуме с шитым золотом белым таблионом, командир эскадры маленьких, но совершенно правильных римских дромонов, — удивлённо вскинул бровь.
— Грания, — спросил он, — ты о чём? Конечно, мы, диведские десси, давно стали римлянами, но изгнаны-то были из Коннахта, из самой Тары!
— Ну, это все знают. Ты к чему?
Рис вздохнул и начал объяснять совершенно для себя очевидное:
— К тому, что она и без ученичества Анне филиа Иоаннис вполне родня, пусть и дальняя. Вспомни: у Анны волшба сидовская, белая. Предки Анны, как у нас у всех, жилив Коннахте, а Немайн — коннахтская сида. Так что наша Анна и Немайн — родственницы, причём кровные. Иначе Анна просто не могла бы колдовать! А она сильнейшая волшебница Диведа!
Вот тут настроение горожан, и без того склонное к благожелательному любопытству, окончательно лишилось настороженности. Эйлет по лицам словно мысли читала: как люди наново оценивают добротный бирри, центурионское кольцо, задранный подбородок… Сравнивают — с теми, кого видали. С Клотеном, с Рисом, с Екатериной Глантауи, с задаваками из верхушки моридунских коллегий. Тут у всех своя гордость. Даже те, кто ловит с куррахов у берега да в самой огромной гавани — коллегия гребцов, случись война, их позовут. Аграрии же, что ходят пахать море и пожинать скумбрию и треску, явятся на зов вместе с их славными судёнышками. Маленькие парусники всегда нужны, на войне особенно.
И видят они обычную девчонку, которой на роду выпало — служить. Тот же Рис, когда у него ещё борода не росла, а сам он еле доставал отцу до плеча, стоял рядом с ещё не старым Ноуи на мокрой от крови палубе флагмана в битве у конца Земли, у Кьенн Тире, мыса, которому на латыни стоит зваться Финис Терра — там, где соединённый флот Гибернии и Валентии положил конец притязаниям королевства Далриады. А ведь тех, кроме скоттов Улада и вотадинов, поддержали бритты Старого Севера, круитни-пикты… Как и положено, помогал и учился ремеслу. И кровь врагов стала водой в море, и море у берегов Каледонии стало красным.
День битвы в Гладии Гемини помнят многие. И те, кто, как Фланнан, участвовал и обагрил копьё совсем не рыбьей кровью. И те, кто молились, надеялись и ждали ушедших на случающуюся раз в столетие бойню близких, а потом считали, сколько улетевших на север кораблей-лебедей со склонёнными вперёд мачтами вернётся домой. Потом их узнавали — и первым, конечно, опознали дромон с багряной полосой по широкой стороне треугольного паруса.
Имена входящих в Гладии Гемини дромонов звучали молитвой, которую возглашали сотни высыпавших на берег взволнованных людей.
— «Преображение Господне» цел!
— «Два Завета» идёт под запасной мачтой…
— «Три волхва» целы.
— «Четыре евангелиста» цел… «Пятикнижие» отчерпывает воду…
Счёт-молитва продолжался, пока не показался подкопчённый, без мачты вообще, влекомый запряжёнными цугом товарищами, дромонами «Десять заповедей» и «Одиннадцать верных», «Двенадцать апостолов».
Дромоны эскадры Ирландского моря вернулись тогда все, и люди считали вывешенные на бортах щиты и рабочие вёсла, а потом плакали и от горя и от радости.
Потому золотое кольцо на пальце и меч на боку маленькой сиды тут никого не удивят. Вот уши… Уши да! Особенно когда сида их смешно топорщит. Сразу становится ясно: зла в ней нет, зато любознательности и энергии на полдюжины человеков.
Тень раздражения, впрочем, пробежала — и волшебные уши нервно дёрнулись.
Сама Немайн, на шаг замедлившись и чуть не ткнув губами в ухо Эйлет, торопливо и чуточку шутливо пожаловалась:
— Теперь никто не поверит, что я — не та самая. Беда.
Насколько беспокоилась и насколько шутила, показала сама, позже, когда после славной трапезы людей потянуло петь, по-одиночке и хором.
Отказалась!
Сказала, что слов не припомнит.
Врать, конечно, сиды не умеют, но…
Это по какой-такой причине ирландка, даже на чужбине, родные песни забудет до словечка? Вот если ей петь совсем нельзя, чтобы не напугать кого до смерти, если её песня смертельней меча — тогда, пожалуй, такое возможно.
Так что через неделю все ирландцы — что тут, что на Зелёном Острове, что в далёкой Думнонии — будут точно знать: явилась та самая, пусть и уверяет всех, что совсем уже не та…
Вечером, когда все песни были спеты, постели приготовлены, а Анна с мужем ушли возиться на большое ложе, Эйлет всё-таки улучила момент и спросила хозяйку, Гранию Флавию, что означает её имя: прекрасный римский и христианский образ пробуждающегося к новой жизни зерна или память о героической и трагической ирландской старине.
Та в ответ пожала плечами.
— Не знаю, роднуша. Так отец с матерью нарекли, только теперь-то и не спросишь. Два года, как прибрала их жёлтая лихорадка.
