Два барона (СИ) - Щепетнев Василий Павлович

Два барона

Автор предупреждает!

Автор предупреждает!

Данное произведение не является ни научной монографией, ни документальным трудом, ни даже историческим романом. Это беллетристика, игра ума, говоря проще — сказка, написанная для отдохновения души. Улицы располагаются так, как автору удобно, люди появляются и исчезают согласно замысла повествования, а не реальной истории, и даже погода не обязательно совпадает с отчётами метеорологических станций.

И потому автор не рекомендует рассматривать произведение в качестве учебника географии, биологи, истории или обществоведения, хотя и не скрывает, что провёл немало часов как над книгами, так и на местности, изучая в подробностях театр предстоящего действа.

)

Глава 1

Солнце неторопливо брело по небу Херсонеса, освещая золотыми лучами Севастопольскую бухту. Море дышало ровно и спокойно, как корова в стойле, и под это мерное дыхание скользили корабли — кто на рейд, кто в открытое море, кто в никуда. На оконечности старого мола, среди выброшенных водорослей, пахнущих йодом и гнилью, сидели двое мальчишек.

С виду они были неотличимы от остальных мальчишек, что бродили по набережной в эти смутные и тревожные дни. Одинаково белобрысые, с выгоревшими на южном солнце вихрами, одинаково худощавые — не изможденные голодом, но словно выточенные ветром из тонкой, гибкой кости. Лет по двенадцати, не больше. Одежда на них была бедная, но ладно пригнанная: заплаты лежали ровно, а грубые ботинки были смазаны дёгтем, чтобы меньше пропускали воду. Таких мальчишек город видел сотни, но эти двое смотрели на море не просто так. Они вглядывались в него с той напряженной зоркостью, с какой волк издали разглядывает стадо овец, пастуха и собаку.

— Флаг — американский, — сказал первый, приставив ко лбу ладонь козырьком. Глаза у него были светлые, почти прозрачные, цвета морской воды, но не черноморской, а балтийской.

— Точно, — отозвался второй, и голос его прозвучал согласно, как эхо в прибрежных скалах. Он тоже был белобрысый, но вихры его вились мельче и непокорней.

— Бриг, — уверенно произнес первый, провожая взглядом трехмачтовый силуэт, входящий в бухту.

— Бригантина, — мягко, но твердо поправил второй. — На фок-матче паруса косые. Видишь, как легли? Бриг бы так не поставил.

Первый прищурился, изучая такелаж, потом коротко кивнул, признавая правоту товарища:

— Хорошо. Пиши бригантина.

Второй мальчик тотчас достал из кармана штанов маленький блокнот в коленкоровой обложке, когда-то темно-синей, а теперь выцветшей до неопределенного серого цвета. Огрызок химического карандаша был привязан к блокноту суровой ниткой. Мальчик открыл страницу, густо исписанную мелкими печатными буквами, и, высунув от усердия кончик языка, приготовился писать. Это был не просто блокнот — это был дневник наблюдений, судовой журнал тайной войны.

— Триста тонн? — спросил он, подняв голову и глядя на первого.

— Скорее четыреста. Даже четыреста пятьдесят. — Первый говорил уверенно, как лоцман. — Посадка глубокая. Нагружена доверху, не иначе.

Второй, поразмыслив, вывел в блокноте: «Триста — четыреста пятьдесят».

— Название?

— Погоди. Пусть поближе подойдет, развернётся, — отозвался первый, не сводя глаз с корабля.

И море, словно подслушав этот тихий разговор и желая помочь мальчишкам, послушно подвело бригантину ближе. Она грациозно развернулась, выбирая якорную стоянку, и корма ее с высоко задранной палубой на мгновение оказалась прямо перед наблюдателями. Золотые буквы вспыхнули, как свечи. Первый мальчик, более зоркий, вскинул руку, сложил пальцы в простейшее оптическое устройство, кулак, и, затаив дыхание, прочитал. К счастью, название было выведено по-русски, иначе пришлось бы туго — в языках иностранных они были не сильны.

— «Бегущая по волнам», — негромко, но отчётливо произнес он. Слова прозвучали странно, будто ветер донес их с самой бригантины.

Второй мальчик замер с карандашом.

— «Бегущая по волнам», — медленно, пробуя каждый слог, повторил он и старательно вывел название в блокноте. Затем спрятал блокнот в карман, и движение это было исполнено значительности — будто он убрал в тайник нечто большее, чем просто записи.

— Странное название, — сказал он, глядя, как косые паруса бригантины обвисают, теряя ветер.

— Странно то, — возразил первый, все ещё следя за кораблем, — что флаг американский, а название русское. С чего бы это американцам по-русски писать?

— Многие сейчас флаги-то меняют, — философски заметил второй, помолчав. Вчера русский, сегодня американец, а завтра и вовсе чёрный флаг поднимут. А хотел бы ты на этой бригантине пойти куда-нибудь?

Первый повернулся к нему. Вопрос был задан не просто так, и ответ требовался не простой.

— Куда? — спросил он, хотя уже знал ответ.

— В дальние страны, — второй мальчик подобрал с земли плоский камешек и, размахнувшись, пустил его «блинчиком» по воде. Камешек подпрыгнул четырежды, и утонул. — В Рио-де-Жанейро, например. Или в Марсель. Или куда глаза глядят. Юнгой, а?

Он смотрел на море, и в глазах его на миг отразилась не Севастопольская бухта с ее броненосцами и транспортами, а бесконечная синяя даль, полная соленых брызг, пальм и летучих рыб.

Первый мальчик помолчал, глядя на уходящее солнце. Он думал о том же. О свободе, о ветре, о горизонте, который не заставлен дымными трубами и штыками. Но думал он и о другом.

— Годить надо, — сказал он наконец, и голос его стал тверже. — Вот станет бригантина эта народной. Понимаешь? По-настоящему народной. Тогда и пойдём. Хоть вокруг света. И юнгами, и штурманами, и капитанами. А пока — наблюдаем.

Он кивнул на корабль, и второй, вздохнув, понимающе кивнул в ответ. Задание у них было такое: наблюдать за всеми судами, входящими в бухту и выходящими из нее, замечать флаги, вооружение, тоннаж, а потом докладывать дяде Грише — невысокому молчаливому человеку в кожаном картузе, который появлялся на набережной всегда неожиданно и исчезал так же бесшумно. Дядя Гриша был из красных разведчиков, и они, эти двое белобрысых мальчишек, были его глазами и ушами в последнем осколке хрустальной белой мечты, которая ещё теплилась в Крыму.

Вечером того же дня, когда над Севастополем зажглись первые, ещё робкие звезды, а море совсем почернело и слилось с небом, к Малому Дворцу Великого Князя Алексея Александровича подкатил автомобиль. Это был «Делоне-Бельвиль», большой, лакированный, как рояль, и шины его шуршали по булыжной мостовой с тихим, почтительным шелестом. На переднем правом крыле автомобиля, рядом с медной фарой, трепетал маленький флажок Северо-Американских Соединенных Штатов. Из машины вышел сухощавый мужчина, одетый в добротный костюм из серого шевиота. В руке он держал перчатки. Оглянувшись вокруг, он направился ко входу в здание, где некогда вершились дела флота империи.

Бывший главный начальник флота и Морского ведомства давно почил в бозе, вдали от родины, в Париже, и, определенно, не знал, что его севастопольский дворец стал пристанищем Главнокомандующего Вооруженных Сил Юга России генерал-лейтенанта барона Врангеля Петра Николаевича. Впрочем, для усопшего великого князя это было, наверное, к лучшему. Большое счастье — умереть вовремя, в тёплой постели, среди скорбящих близких, а не быть заживо сброшенным в шахту, которых в России великое множество.

Часовой у дверей остановил вошедшего привычным вопросом. Но ответ прибывшего был краток, взгляд его спокоен, а автомобиль и флажок на нём говорили сами за себя. Часовой, мельком глянув на иностранный флаг, отдал честь и пропустил посетителя.

Внутри, в приемной, где под потолком на люстре горела лишь одна электрическая лампа из шести, но всё же освещая сумеречный простор комнаты, его встретил дежурный офицер, поручик Войков.

— Передайте барону Врангелю, что его желает видеть давний знакомый, барон Магель, — негромко, но с той особенной уверенностью, какая бывает у людей, привыкших, что их пропускают, сказал вошедший. Он достал из жилетного кармана визитную карточку и свинцовым карандашиком написал на ней: «с новостями от вашей матушки».