Последние тайны Ватикана - Леконт Бернар
На следующий день 11 октября 1962 года все собрались в базилике Святого Петра на торжественное открытие II Ватиканского собора. Около трех тысяч кардиналов, патриархов, архиепископов, епископов, главных аббатов и настоятелей религиозных орденов, не католических наблюдателей, экспертов, дипломатов и журналистов присутствовали на этом необычном Богослужении, которое транслировали все европейские телеканалы, и которое с великой пышностью вводило Католическую Церковь в новую стадию ее двухтысячелетней истории.
Любопытно, но эта впечатляющая церемония сильно не понравилась молодому Ратцингеру, как своей нескончае-мостью (семь часов кряду!), так и своей формалистской и неестественной литургией. «Нормально ли то, — писал он позже, — что две тысячи пятьсот епископов […] вынуждены были молча созерцать литургию, на которой за исключением проводивших Богослужение священников, можно было услышать лишь хоры Сикстинской капеллы?» Почему в конце мессы отказались от Credo [48] Почему не прочли ни Евангелие, ни послание? Почему не причастили людей? Почему верующим отказали в активном участии в Богослужении?» Ратцингер не скупился на слова, сожалея о «плачевности ситуации» и «опасном археологизме», искажавших истинную суть самой мессы. Впрочем, он громко радовался, когда 8 декабря во время завершающей первую сессию мессы, он услышал, как епископы просили спеть общим пением молитвы и псалмы, положив тем самым начало всеобщему участию, которое Ратцингер назвал «многообещающим».
Модернизация литургии
К счастью, была еще речь Иоанна XXIII. Трогательная и свободолюбивая речь, которая «позитивным настроем» очень обрадовала Ратцингера и всех сторонников перемен, явив собой полную противоположность куриальному консерватизму. Молодому богослову было особенно приятно, когда папа предложил отказаться от «провозвестников несчастья», особенно таких, которые мечтали «возродить» эфемерный «золотой век» Церкви. И, конечно же, глубоко в своем сердце он аплодировал заявлению о том, что Церкви лучше «прибегать к милосердию, нежели потрясать оружием суровости»!
К счастью, двумя днями позже во время первого пленарного заседания по просьбе кардиналов Льенара (Лилль) и Фрингса (Кёльн) под одобряющие аплодисменты соборной ассамблеи состоялось показательное перенесение выборов комиссий. Для Ратцингера, который в тот день многое сделал для речи своего патрона, это стало приятным сюрпризом. Прежде всего, данный инцидент расстроил планы курии, мечтавшей создать послушные комиссии, которые состояли бы из тех же самых «экспертов», что и перед открытием Собора. Потом такое голосование совершенно неожиданно проводило «горизонталь» между епископами всего мира, привыкших к «вертикальной» структуре власти, объединявшей их с Римом в единодушном повиновении папе.
Ратцингер и его коллеги очень обрадовались, когда председательство Собора большинством голосов объявило о намерении начать работу с обсуждения литургической схемы. Не то, чтобы эта тема была основной, но она, по словам Йозефа Ратцингера, являла собой, «нечто вроде испытательной площадки для апробирования методики соборной работы». Немецкие и французские богословы опередили эту тему на несколько лет. Согласно подавляющему большинству, Церковь должна была «отойти от вычурной литургии XIX века».
Более же всего из всех рассказов Ратцингера о прениях по поводу литургии в ходе конференции в Боннском университете 18 января 1963 года поражало его очевидное стремление к литургической реформе, «о которой легче всего можно было договориться». Будущий папа призывал к «возвращению к корням», отказу от «узости», благодаря которой традиционная месса с веками приобрела плачевную «ритуальную ригидность». Он был рад тому, что вывод на первый план Божьего Слова обуславливал глубокое обращение к «Библейским сокровищам», которые сведущие церковные деятели всегда стремились скрыть. Наконец, он подчеркивал, что немалым прогрессом стало «активное участие в мессе прихожан».
Ратцингер не остался равнодушным и к спорам о языке литургии. Как, по его мнению, Церковь могла идти на сближение с современным миром, если она использовала «мертвый язык»? Если на протяжении двух веков католическое богословие и философия подвергались различным кривотолкам со стороны просветителей, то не по причине ли языка, который больше не шел в ногу с «живыми проявлениями человеческого разума?» Аргументация Ратцин-гера в пользу родных языков сводилась к следующему: разве Иисус не разговаривал на языке своих соотечественников? Он также не без юмора заметил, что некоторые «пламенные» ревнители латинского языка отстаивали свои позиции на «кухонной латыни», в то время как защитники родных языков, в том числе и сам Ратцингер изъяснялись зачастую на настоящей классической!
Йозеф Ратцингер, как и все его учителя, друзья и коллеги, не представлял себе, что применение на практике этого литургического аджорнаменто, принятого 14 ноября 1962 года 2 162 голосами на фоне 42 «против» 7 «воздержавшихся» и год спустя внесенного в конституцию Sacrosanctorum Concilium [49], вызовет позже столько вирулентной полемики, пасторской неловкости и реформаторского избытка, став на долгие годы центром постсоборного кризиса. Кризиса, которого, по словам Ратцингера, «не ожидал никто».
Два источника Откровения
Сразу после заседания в Санта-Мария-дель-Анима 10 октября кардинал Фрингс попросил Ратцингера представить одну из подготовленных курией схем под названием De fontibus Revelationis (Источники Откровения). Для богословов это была животрепещущая тема: должна ли общая для всех католиков догма ограничиваться тем, что Бог непосредственно открыл людям в Писании — Ветхом Завете и Евангелии, — либо она может распространяться на знамения, посредством которых Бог «открывался» людям и на которых до настоящего времени взращивалась церковная традиция? В первом случае христианская догма являлась незыблемым правилом на все времена; во втором же случае она могла меняться, а Церковь оставаться живой…
Ратцингер хорошо ориентировался в этой теме, поскольку подобные вопросы уже звучали в написанной им в 1955 году докторской диссертации, посвященной «Взглядам святого Бенавентуры на откровение». Благодаря этому у него было больше оснований для критики документа, предложенного богословской комиссией. Ратцингер полагал, что данный текст был «полностью охвачен антимодернистским духом», настолько его «отрицательная позиция» была «холодной» и даже «шокирующей». «Должна ли Церковь ограничиваться этим антимодернистским пониманием, продолжая придерживаться изоляции, осуждений и обороны вплоть до панического отказа от всякого новшества?»
Фрингс, Дёпфнер, Кёниг и все окружавшие их богословы считали, что такой никуда не годный текст нельзя было выносить на голосование отцов Собора. Ведь чего доброго они могли его и принять! Мысль нашла свое воплощение в словах Карла Ранера: нужно было как можно раньше предложить альтернативный документ, который помог бы перенести обсуждение на более поздний период. Эти же участники, включая нескольких гостей, собрались вновь во второй половине дня 19 октября в межепархиальном пансионе Матер Деи, расположенном на склонах Яникульского холма, в котором жил епископ Майнца монсеньор Германн Фольк. В тот день Ратцингер предложил всем новый проект схемы, к которому Ранер добавил свои собственные соображения.
Этих двоих попросили составить общий текст, который 25 октября в немецком колледже Ратцингер представил фрингсу. Послушать пробный вариант альтернативной схемы Фрингс пригласил нескольких наиболее влиятельных кардиналов: австрийца Кёнига, голландца Альфринка, бельгийца Суененса, француза Льенара, итальянца Сири, а также кардинала Монтини, будущего Павла VI. Новому проекту, получившему название «документ Ранера-Ратцин-гера», предстояло пережить еще немало оживленных совещаний. «Широкомасштабный документ», так прокомментировал его в своих «Записках» отец Шеню. Он не заменил собой изначальную схему, однако после бурного голосования 21 ноября вынудил папу перенести обсуждение на следующую сессию. Цель была достигнута.
