Корпорация «Автократия». Диктаторы, которые хотят править миром - Эпплбаум Энн
«Они говорят, что зелёный цвет [273] — это процветание и урожай. Я не вижу в своей стране никаких урожаев.
Жёлтый означает все полезные ископаемые, золото, алмазы, платину, хром — я не знаю, сколько их осталось, я не знаю, кому их продали и сколько за них получили.
Красный цвет, говорят они, — это кровь, кровь, пролитая за мою свободу, и я за это благодарен. Но я не знаю: если бы они были здесь — те, кто проливал кровь, — и увидели, как живёт эта страна, может быть, они потребовали бы вернуть свою кровь?
Чёрный означает большинство, означает таких людей, как я. Но я почему-то не чувствую себя его частью».
Годы спустя Маварире рассказал мне [274], что снял это видео от отчаяния. Он получил хорошее образование и надеялся дать его своим детям. Несколько лет он прожил в Великобритании, но вернулся в Зимбабве в 2008 году — в тот момент, когда на короткое время показалось, что перемены возможны. Однако вместо перемен страна всё глубже погружалась в политический и экологический кризис. Инфляция свела на нет пенсии престарелых родителей Маварире, сам он едва сводил концы с концами. Отчаяние толкнуло его на этот шаг.
У него не было ни особых контактов с иностранцами, ни связей с европейцами или американцами, продвигавшими демократию, ни опыта в политике. Он был молодёжным пастором, а не политиком и не влиятельным блогером. Но хотя он не возглавлял прежде никаких движений, его слова шли от сердца. Экономический крах Зимбабве, сказал он мне, «наконец-то постучался в мою собственную дверь, и реальность явилась в виде пустого обеденного стола».
Его видео стало вирусным, как и хэштег #ThisFlag. Маварире стал звездой: он рассказывал, что люди подходили к нему на улице и благодарили. «Вы произнесли вслух то, что я чувствую уже много лет». «Вы говорите о том, что я чувствовал уже давно, но не знал, как выразить». Поначалу он думал: «Это пройдёт, уляжется, волнение утихнет, и всё, ничего из этого не выйдет». Но волнение только нарастало. На короткий, пьянящий момент #ThisFlag стал общенациональным феноменом, объединяющим символом того типа, о котором писал Джин Шарп.
Люди комментировали видео, цитировали его и даже начали носить зимбабвийские флаги в знак солидарности с выраженными в нём идеями. Уличные торговцы продавали флаги, спеша удовлетворить новый спрос. Через месяц после своей первой речи Маварире решил использовать этот импульс и выпускать по видео ежедневно в течение двадцати пяти дней, надеясь таким образом спровоцировать серьёзную дискуссию о положении дел в стране. Управляющий резервным банком Зимбабве согласился провести с ним дебаты об инфляции и предлагаемых валютных реформах. Запись этой встречи, на которой присутствовали тысячи сторонников #ThisFlag, тоже стала вирусной. В июле Маварире призвал ко всеобщей национальной забастовке. Миллионы людей остались дома.
Правительство поначалу его игнорировало, затем презрительно назвало его ролик «фарсом», а его общественное движение — «пуканьем пастора в коридорах власти» [275], но постепенно стало видеть в Маварире реальную угрозу. Министр информации Зимбабве Джонатан Мойо инициировал альтернативное движение #OurFlag [276] в поддержку режима. Однако оно не снискало успеха, и лидеры Зимбабве пошли другим путём. Если диктаторы XX века в этой ситуации могли бы просто наращивать пропаганду о величии лидера [277], то нынешний режим начал кампанию по дискредитации самого Маварире: его искренности, прямоты и особенно патриотизма — тех самых качеств, которые привлекли зимбабвийцев. Подлинным эмоциям режим должен был противопоставить образ Маварире как фальшивого, неискреннего объекта манипуляций — не патриота, а предателя.
Использование прицельных клеветнических кампаний против политических оппонентов — явление не новое. В 64 году до н. э. во время предвыборной кампании Цицерона на пост римского консула его брат Квинт [278] посоветовал ему найти компромат на других кандидатов. В XX веке сталинский режим успешно оклеветал Троцкого как предателя и шпиона, а в 1930–1940-х годах Сталин арестовал десятки тысяч людей, объявив их предателями-троцкистами. Однако современные авторитарные режимы должны быть на шаг впереди: им нужно очернить не только своих противников, но и их идеи. Для этого они часто представляют их риторику — «демократия», «справедливость», «верховенство закона» — не как свидетельство подлинного, массового, естественного стремления к переменам, а как доказательство «измены», «иностранных связей» и, конечно, иностранных денег.
В 2009 году, когда сотни тысяч людей вышли на крупнейшие в истории Ирана протестные акции, недовольные фальсификацией выборов, власти открыли огонь по демонстрантам, арестовали лидеров протеста и объявили, что «намерены найти связь между заговорщиками и иностранными СМИ» [279]. Уго Чавес неоднократно клеймил своих оппонентов как «правых» агентов американского империализма, даже когда эти оппоненты называли себя социалистами. Утверждение, что «Джордж Сорос» (чьё имя стало синонимом «международного еврейского заговора») организует демонстрации, неоднократно использовалось для дискредитации активистов: сначала автократической правящей партией Венгрии, затем в США, Европе и даже Израиле. Владимир Путин упомянул Сороса [280] во время пресс-конференции с Трампом в Хельсинки в 2018 году.
В других случаях он заходил ещё дальше. Путин обвинил Хиллари Клинтон [281], занимавшую в то время пост госсекретаря США, в том, что она спровоцировала московские демонстрации 2011–2012 годов, послав «сигнал» «некоторым нашим деятелям внутри страны», и что она помогла перевести сотни миллионов долларов «иностранных денег», чтобы выманить протестующих на улицы. Один официальный российский сайт утверждал, что украинцев, протестующих против коррумпированного президента, «использовали далёкие кукловоды с единственной целью — превратить Украину в „анти-Россию“» [282]. По словам историка Марси Шор, российские журналисты, побывавшие на Майдане зимой 2013–2014 годов, когда там проходили массовые протесты, постоянно спрашивали демонстрантов, какую помощь им оказали американцы. «Они просто не могли понять, — объяснила одна молодая женщина, — что мы сами себя организовали». Как пишет Шор, «убеждённость кремлёвской пропаганды, что американская разведка или какие-то другие силы, контролирующие мир, наверняка дёргают за ниточки, выдавала не только злой умысел, но и неспособность поверить, что на свете могут существовать люди, думающие и действующие самостоятельно» [283].
Той же логике следовали власти Зимбабве, которые обрушивались на Маварире за то, что его якобы спонсируют западные правительства, и в качестве доказательства приводили ретвиты и репосты его высказываний в соцсетях иностранных посольств. Одновременно его обвиняли в финансовых махинациях. Притягательность Маварире отчасти состояла в том, что он был обычным человеком, стеснённым в средствах. Поэтому Мойо и его команда изображали его мошенником, «собиравшим деньги с легковерных прихожан в Великобритании, только чтобы уклониться от уплаты налогов». Одна из правительственных газет сослалась на «источники», утверждавшие, что движение #ThisFlag — «очередная схема пастора Маварире по отжиманию денег» [284].
Помимо публичной кампании по очернению, в ход пошли финансовое давление, контроль за передвижениями и физическое насилие — но не убийство: целью было запугать Маварире и его последователей, а не заставить его вовсе исчезнуть.
